Надо сказать, что летом и осенью 1910 года связь с во­лей ухудшилась. Почему-то никто из учителей за все лето не навестил Кастуся, редко попадала к нему и белорусская га­зета. Одна лишь Михалина приносила передачи. Правда, как-то в начале лета заглянул Ядвигин Ш., получил у Касту­ся согласие на составление и издание редакцией «Нашай нівы» сборника его стихотворений. После этого прошло много вре­мени, а из редакции больше ни слова.

И вот в начале сентября прибегает в камеру дядыса Карусь и показывает Кастусю «Нашу ніву» за 30 сентября 1910 года. На первой странице в рамке из виньеток напечата­но извещение:

           «Выйшла з друку

     новая кніжка Якуба Коласа

           «Песні жальбы».

    Зборнік вершаў; 128 старонак.

             Цана 30 кап.».

Была в этом номере и рецензия некоего Бульбы на «Песні жальбы». Кастусю не терпелось хоть одним глазом глянуть на свою книгу, а ее все не было и не было. Пришлось напи­сать в редакцию одно письмо, потом второе — ни слова в от­вет. Лишь позднее он узнал, что оповещение в газете было «анонсом», а рецензия писалась по корректурным оттискам в надежде, что сборник на подходе. Книга же как нарочно задерживалась в виленской типографии Ендрасевича и по­явилась в продаже только в начале декабря. Из Вильно сбор­ник тоже шел кружным путем: сначала он попал в Миколаевщину, оттуда переслали Михалине, а Кастусь получил «Песні» уже перед самым рождеством.

Дядька Карусь помогал новому кашевару Ивану Сороке, когда на кухню пришел радостный Кастусь.

Взял Каганец книжку, повертел в руках и начал с того, что критически оценил обложку:

— Это, допустим, поле, на нем стоят бабки. А тут что? Кусты, камни? А дальше — море? Какие-то аляповатые во­роны... Нет, что ни говори, а для твоего «Другога чытання» я сделал обложку лучше. Здесь же ни на грош белорусского колорита нет. Однако, разумеется, не это главное, а то, что там, внутри... Так и быть, сегодня сам читай, а потом дашь мне. И не обижайся, если я тебя и твои стихи это самое... Ну, словом, пройдусь против шерсти...

Все заключенные давно уже храпели на нарах, а Кастусь сидел при тусклой коптилке и читал свою книгу. Он сам не мог бы толком ответить, отчего «Песні жальбы» взволновали и обрадовали сильнее, чем его первенец — «Другое чытанне». Возможно, дело в том, что «Чытанне» он получил нежданно-негаданно, а второй книги долго не мог дождаться. Или еще: содержание «Другога чытання» он знал наперед, потому что сам составлял книжку. Здесь же он предложил только название сборника да посоветовал расположить стихи отдель­ными циклами. А что именно вошло в «Песні жальбы», оста­валось для него тайной.

Кастусь сначала полистал книжку, взглянул на содержа­ние и уж потом принялся читать по порядку.

Родные белорусские пейзажи, от которых он уже не пер­вый год был отделен железными решетками, снова вставали перед глазами. В небе тоскливо курлычут журавли, пускаясь в свое ежегодное странствие; сыплются частые и мелкие капли осеннего дождя; ветер за окном гонит и перелопачивает снег; наконец весна, весна желанная! И за каждой картиной природы стоит альбутское приволье:

Вось старая хатка,

Садзік невялічкі,

Малады алешнік

Па краях крынічкі.

3 краю лес высокі;

Тут жа, каля хаты,

Дзве старыя вербы,

Дуб каржакаваты...

Кастусь читал, и закопченные стены камеры как бы раз­двигались перед ним. Свежее дыхание наднеманского ветер­ка врывалось в смрадную тюремную ночь и уносило его думы далеко-далеко. Вспомнились товарищи по семинарии, учительский съезд, стражники под окнами школы. Стражни­ки... С тех пор начались муки, которым нет конца. Где друзья-учителя, куда забросила их судьба? Почему никто из них за все лето не подал голоса?

Листал Кастусь страницу за страницей, пока не дошел до строк:

Уздыхнула цяжка маці,

    Аб сынку гадае,

Што ў астроте, ў паняверцы

    Кару адбывае...

Сразу тяжесть легла на сердце, набежала непрошеная слеза. Кастусь прошелся по камере из угла в угол. Грязная тюремная клетка, едва освещенная коптилкой, представилась мрачной ямой-могилой. Тишина. Лишь время от времени кто-нибудь заговорит сквозь сон, ворочаясь под арестантским бушлатом.

Нелегко ему здесь, за железными решетками, но он притерпелся, пообвыкся. Человек привыкает ко всему: и к хо­рошему, и к плохому. А как там мама поживает? Как дядька Антось, братья и сестры? Ох-хо-хо! Известное дело, худо там, а он, Кастусь, угодив за тюремную решетку, прибавил им забот.

Кастусь знает, что вот ровно год, как перебрались его близкие из гумна при корчме в Смольню. Так называют в Миколаевщине небольшой взгорок за Теребежами, у самого Немана. Дядька Антось с Владиком в то же лето, когда сго­рела корчма, купили в Ершах сруб, связали из него плот и пригнали в Смольню. Наконец сбылась давнишняя мечта Мицкевичей: у них собственный угол! Пусть же придет счастье в их хату. Они, пожалуй, выстрадали его всею своей трудной жизнью...

«Мой родны кут, як ты мне мілы!..»

Зима с 1910 на 1911 год показалась Кастусю очень длин­ной и оттого особенно тяжелой. Душа его уже изнемогла в четырех тюремных стенах и рвалась на волю, а до нее, долго­жданной, было еще так далеко.

Если рассудить спокойно и трезво, то не так уж и много осталось ему тут куковать, считанные месяцы. Скоро весна, а там лето — и собирай бебехи, как говорит сапожник Мордухович, спящий рядом с Кастусем на нарах. Беда только, что все это и так, и не так. Он и прежде считал каждый день, с радостью вычеркивал его из календаря, нарисованного углем над дверью камеры. Теперь же дни тянулись неимоверно долго. Хотелось поторопить их, подогнать.

Только ляжет, закроет глаза, еще и не спит вовсе, а перед ним — дядька Антось с лукошком в руке, зовет по грибы:

— Ты чего разлегся? У Бервенца такие высыпали бо­ровички!

Кастусь отчетливо видит дядьку, слышит его голос:

— Давай, давай, Костик, не ленись!

Он встает, обувается и продолжает разговор с дядькой... Тогда Мордухович заходится хохотом и спрашивает:

— Мицкевич, что это с тобой? Куда ты собрался?

В другой раз примерещилось, будто помогает матери вы­гнать из огорода свиней. Большущая пестрая свинья с табу­ном поросят как-то очутилась на грядках и орудует рылом в огурцах. Кастусь хватает кол и за нею. Свинья повалилась в борозду и сучит ногами... Мордухович назавтра смеялся:

— Что это ты, Старик, всю ночь кого-то гонял?

Случалось Кастусю видеть отца с матерью и днем. Стоило ему задуматься на минуту, как перед ним возникала альбутская речушка, а сам он будто бы идет босиком по росной траве и с ним, немного поотстав, отец и мать. Или попадется навстречу дядька Антось с севалкой боровиков. А боровики-то, пане мой, один к одному, все с черными шляпками, как в Паласенском лесу...

Кастусь ходил из угла в угол, слонялся из одной камеры в другую, но нигде не мог найти себе места. Не помогали за­быться ни хитроумные выдумки портного Ёселя, ни выходки Свинкина. Чего только те не вытворяли, чтобы повеселить арестантов. А какой хор тут был! Не хуже, чем в архиерей­ском соборе.

Смертная казнь Ёселю за принадлежность к пинской организации бомбистов была заменена пожизненной катор­гой. Ожидая отправки в Сибирь, он открыл лавочку и торговал папиросами, баранками и другой мелочью, нахо­дившей сбыт в тюрьме. Торговал весело, с шутками-при­баутками:

— Кто съест связку баранок, получит еще одну.

Или:

— Пять пачек папирос тому, кто съест в один присест два фунта сала.

У минского вора Свинкина был свой «репертуар». Частый гость в замке, он был докой по части того, как убить время и посмеяться над новичком. «Пиление дуба», «банки» и иные издевательские штучки исходили чаще всего от Свинкина, и техника их была доведена до совершенства.

Прежде Кастусь захаживал иногда в соседнюю камеру посмотреть, что выделывают арестанты, а теперь ни шагу туда: было больно и обидно за тех, кто становился предметом розыгрыша. Мало надругательств тюремной администрации — так еще и сами заключенные помогают топтать человеческое достоинство.

Однако изводился он недолго. Едва заглянуло на тюремный двор весеннее солнце, его беспокойство и хандру как рукою сняло. Вероятно, помогло то, что начал писать рассказ в стихах «Як дзядзька ездзіў у Вільню і што ён там бачыў». В основу его была взята история Антосевых поездок, связанных с оформлением продажи земли, на которую при покупке брали заем в Виленском земельном банке. Кастусь рассказал кое-что об этих поездках дядьке Карусю, и тот насел: напиши да напиши.

— Это же интереснейшая вещь получится! А я сделаю рисунки,— обещал он.

Засел Кастусь и так втянулся в работу, что снова, как шальные, побежали дни. Это радовало автора, и он не сбавлял темпа. Кастусь давно заметил: когда всласть работается, то и на сердце веселее, и время шибче идет.

Отложит перо — и тоска охватывает душу. Поэтому, еще когда водил дядьку Антося с Гришкой Вересом по Вильно, он задумал показать любимого дядьку не только в городских, непривычных для него обстоятельствах, а повести в Ласток и Альбуть, чтобы и самому пройтись незабываемыми тропками детства.

Лежа на тюремном сеннике, он мысленно переносился в далекое прошлое, и все пережитое вставало перед его глазами в новом, поэтическом свете. Было тогда всякое: и голод, и холод, но теперь вспоминались только радостные и светлые события. Память словно отсеивала все тяжелое и оставляла только то, что согревало сердце. Что бы он отдал, лишь бы хоть на денек вырваться из тюремного удушья и заглянуть с дядькой Антосем на Неман, посидеть за домашним столом, послушать песни лесных жаворонков...

Еще в самом разгаре была работа над стихотворным рас­сказом, еще дядька Антось только подходил к банку, а Кас­тусю уже не давали покоя, просились на бумагу строки:

Мой родны кут, як ты мне мілы!..

Забыць цябе не маю сілы!

Не раз, утомлены дарогай,

Жыццём вясны маёй убогай,

К табе я ў думках залятаю

I там душою спачываю...

Были у него отдельные сценки домашнего быта, сочи­ненные прежде, давно, и не однажды читанные зимними вече­рами еще в Альбути:

Хадзіў па лесе зранку бацька,

У Нёмне рыбу вудзіў дзядзька,

А старшы хлопец пасвіў статка,—

Адна у хаце з дзецьмі матка...

А ззаду, ўзяўшысь за спадніцу,

За ёй ішоў Юзік-шаляніца,

Ахвотнік рэпай пажывіцца

Або ў садок у вішні ўбіцца...

Давно написаны были и другие зарисовки, в которых чаще всего фигурировал дядька Антось. Иначе и быть не могло: дядька умел ладить с племянниками, всегда придумывал для них интересные игры и занятия.

Закончив стихотворный рассказ о дядькиных приключе­ниях в Вильно, Кастусь обратился к альбутским воспомина­ниям. Постепенно оживали давно знакомые места: тихо шу­мели осины, что вместе с елями обступали лесничовку, жур­чала в ольшанике речушка, а на старых, склонившихся к воде вербах пробивались первые робкие листочки... Чудо­действенно поэтическое слово! Благодаря ему не только воскрешались в памяти милые сердцу мелочи давнишних забот и радостей, но и врачевались саднящие тюремные раны.

Снова обрел Кастусь прежний творческий настрой, бод­рость и веру в свои силы. Все время между утренней и вечерней прогулками он просиживал над новой работой. Были уже почти готовы главы «Раніца ў нядзельку», «Леснікова пасада», «Смерць ляснічага», но определенного плана поэмы Кастусь пока не видел. Он все время ломал голову над тем, как бы скомпоновать, соединить в одно целое стихотворный рассказ о дядькиных приключениях и новые главы. Надо было найти что-то такое, что связало бы разрозненные части воедино. Но что?

Решение пришло неожиданно. Кастусь кашеварил на кух­не, в помощники к нему напросился Терешка. Сидели вдвоем, чистили картошку, толковали о том, что скоро выйдут на волю: в июле и у Матвея кончался трехлетний срок.

— Опостылело тут,— говорил Терешка.— Руки истоми­лись по плугу да косе... Земля для крестьянина — родная мать, милая и дорогая кормилица...

«Земля — вот она, основа»,— пришли вдруг на память отцовские слова. Бедный, так и не изведал он счастья обрабатывать свою собственную землю. Ценою трудных испытаний и жертв обзавелись собственной полоской мать с дядькой Антосем и Владиком. Отдали они земле много сил и еще отдадут, а найдут ли счастье, которого ищут?..

Конечно же, земля — основа основ крестьянское счастья, основа достатка и благосостояния. Так думал отец, так думает мать, так представляется и ему, Кастусю. Однако московский рабочий Александр Голуб, недавно появившийся у них в камере, говорит, что крестьянину мало иметь свою землю, чтобы по-человечески жить на свете. Прежде всего ему нужна свобода.

Как бы там ни было, а земля есть земля. Основа! Поэто­му пусть вокруг земли обращается все действие поэмы. А может, так ее и назвать — «Земля»? Отец собирался на собственной земле начать жизнь заново, на новый лад... Да, вот оно, название — «Новая зямля». Ему еще самому не ясно, как выстроится сюжет, но охота показать дядьку Антося, отца и мать так, чтобы все увидели трудягу-белоруса, поняли его душу и сердце. Зачин, кажется, удался. Дядька Карусь хвалит. Да ему и самому нравятся некоторые места. Вот хотя бы это:

Мужчыны бралі па аладцы

I аж пацелі, небаракі.

3 аладкі дзядзька рабіў трубку,

Каб лепш здаволіць сваю губку

I больш зачэрпаць верашчакі.

А бацька браў блінцом спавагу,

Бо на Антося меў увагу:

Антось жа правіў гаспадарку,

Рабіў за двух, на сваім карку

Цягнуў ярэмца хлебароба,

Ну, словам, дзядзька наш — асоба!

В этой сценке — живая правда. Отец понимал, как нелегко оно, яремце хлебороба... Таких мест будет много. Па­мять Кастуся хранит десятки интересных и забавных случаев из домашнего быта. Нужна только подходящая форма, что­бы все факты и события их жизни засветились новым светом Как же оно все расположится и встанет на место в большом произведении? Это ведь первая его поэма.