— Ну, Саша, вот тебе еще одно доказательство,— обрадовалась Лиза,— насколько красив и мелодичен бело­русский язык... Если автор не возражает, я записала бы эти стихи.

— Зачем записывать? — вмешался редактор.— Мы ско­ро напечатаем их в нашей газете.

Так Кастусь Мицкевич познакомился с учительницами Алесей Зотовой и Лизой Корнилович.

Знакомство с Алесей Зотовой много дало Кастусю. Молодой поэт, свыкшийся с одиночеством и неуютноц редакционной боковушкой, нежданно попал в виленский дом, где собиралось передовое местное учительство двух поколений. Отец Алеси преподавал в реальном училище, и к нему по вечерам сходились коллеги — всякие там коллежские секретари и надворные советники. У дочери была своя компания. Надо сказать, среди учителей в форменных вицмундирах, застегнутых на все блестящие пуговицы, Кастусь чувствовал себя не в своей тарелке. Больше по душе ему была шумная, охочая до разговоров на самые острые темы молодежь.

Между двумя поколениями внленских учителей возни­кали частые споры по поводу общественно-политической жизни страны. Лишь в одном оба поколения были почти солидарны: они с интересом слушали стихи Кастуся и... в то же время выступали против белорусского языка. Чувст­вовалась казенная, официальная закваска. К тому же все они были горожанами, белорусское слово слышали только на рынке. Всякий раз Кастусь выдерживал нелегкий бой, его сторону обычно принимали лишь студенты Виленского учительского института Лукаш Горбацевич и Семен Анищук — белорусские хлопцы, один из Дукоры, а второй из-под Слонима.

Может, по этой причине, а возможно, потому, что Кас­тусь вообще не любил больших и шумных сборищ, он охот­нее шел с Алесей, а иногда и с Лизой (она работала учитель­ницей где-то под Молодечно и бывала в Вильно наездам в кинематограф или в театр.

Когда подморозило и выпал первый скупой снежок, всей компанией бродили по городу, поднимались на Замковую гору. Однажды Лукаш, любуясь с горы виленскими куполами и готическими башнями, предложил:

— Давайте все вместе поедем в Петербург. Скоро рож­дество... На два-три дня. Посмотрим город... Неужели мы не можем позволить себе этого?

Предложение было поддержано всеми, но на условленом месте у кассы вокзала 22 декабря Алеся застала одного Кастуся Мицкевича.

— Александра Георгиевна, едем? — радостно поздоро­вался Кастусь.

— Едем! Пусть остальным будет стыдно, что не сдержа­ли слова.

Кастусь впервые попал в Петербург. Они прошлись по шумному праздничному Невскому, любовались Исакием. Кастусь наконец-то увидел прославленного Медного Всад­ника, Зимний дворец. Видел и мрачную Петропавловскую крепость. Скованная льдом, стыла на морозе Нева.

Нельзя сказать, чтобы поездка была для Алеси и Касту­ся полностью удачной. Все четыре дня, которые они провели в Петербурге, стояли жестокие рождественские морозы. Кастусь не пожалел, что взял в дорогу свое новое зимнее пальто с серым воротником и такую же шапку. Алеся — секретарь нелегального виленского союза учителей — ехала с надеждой повидать представителей Всероссийского союза и поговорить с ними по делу Кастуся. Трижды ходили, но так и не застали нужного им человека. Оказалось, он уехал из города, его разыскивала полиция... В довершение ко всему в день отъезда Кастусь все-таки заболел и всю дорогу ему было худо.

Возвратились в Вильно под вечер в субботу, 29 декабря. Мороз и здесь прижимал не на шутку. Как ни упирался, как ни отнекивался Кастусь, Алеся почти силой потащила его к себе:

— Константин Михайлович, я не пущу вас в таком состоянии в редакцию... Мама поищет что-нибудь из ле­карств, выпьете горячего чаю... Вы же больны!

— Милая и дорогая Александра Георгиевна, отпустите грешную душу мою на покаяние... Лучше я приду к вам завтра. Надо вам отдохнуть с дороги и мне тоже. И вовсе я не болен, просто немного устал...

Кастусю не хотелось идти к Зотовым, словно чуял, что ему там снова придется вступать в бой за родное слово. Целая компания преферансистов радостно приветствовала путешественников. Не успел Кастусь отогреться, как был приглашен к столу, где его ждала «штрафная». Слово за слово — и зашел, как обычно, разговор о белорусах, их истории и языке. Главный и наиболее рьяный оппонент Кас­туся по этому вопросу коллежский секретарь Есин сегодня был особенно в ударе: белорусский народ отстал в своем историческом развитии, собственной школы не имеет, а ста­ло быть, не может быть речи о его национальной культуре; возрождение же может произойти только на почве разви­той и совершенной культуры. Нездоровый и усталый Кас­тусь возражал слабо.

— Белорусы потому угнетены, что безнадежно отсталы, — подвел наконец итог бойкий и языкастый коллежский секретарь, которому казалось, что он наповал сразил Кастуся.

— Нет! С этим я категорически не согласен,— постучал вилкой хозяин.— Отстали в своем развитии и белорусский, и русский, и малороссейский трудящийся человек, ибо многовековое ярмо крепостничества не давало простора для развития их интеллектуальных сил. Сейчас белорусы пробуждаются, задача передовой русской интеллигенции помочь им, а не втаптывать своего младшего славянского брата в грязь. Давайте мы попросим нашего гостя Констан­тина Михайловича прочесть нам что-либо из его стихов...

Кастусь молча встал из-за стола, подошел к пианино, стоявшему у стены, тихонько пробежал пальцами по кла­вишам, потом запел:

А ў ляску, ляску,

На жоўтым пяску,

Стаіць святліца

3 трыма акнамі.

Спявайце, братцы, спявайце!..

Допел одну песню — начал другую:

А на небе месячык узышоў,

Ды ў дзяжы каравай падышоў:

— Ка мне, малодкі маладыя,

Ды памыйце рукі бяленька,

Мясіце каравай харашэнька,

Каб наш каравай красен быў,

Каб наш Іван весел быў,

Каб ён весел быў, як вясна,

Каб ён багат быў, як зямля,

Каб ён здароў быў, як вада!

Он спел еще две песни, а потом прочел свои стихо­творения «Не бядуй» и «Асадзі назад».

Первым бросился к Кастусю Есин, взволнованно пожал ему руку:

— Все, что я наговорил за столом, беру обратно. Есть, существует белорусский язык! Только сейчас я почувство­вал и понял, что у белорусского народа есть свои песни, своя культура, свой язык...

«Поповка — славное местечко...»

Ровно через десять дней после того памятного вечера у Зотовых Кастусь уехал из Вильно.

Перед этим доктор долго и озабоченно слушал и просту­кивал его грудь, потом выписал порошки и сказал:

— Молодой человек, мой совет вам таков: отдохнуть в деревне, есть побольше масла и пить свежее молоко. Про­цесс в легких еще не открылся, но может открыться.

В Миколаевщину Кастуся не тянуло: знакомые учителя разъехались, а чем водить компанию с Жижейкой или Сатыгой, так уж лучше на печи сидеть. Редактор обещал найти через своих знакомых место конторщика в каком-нибудь имении вблизи Радошковичей, но это были не более чем обещания...

Кастусь был на распутье и тут, разбирая редакционные новогодние письма и поздравления, наткнулся на письмо некоего Константина Гордзялковского, который собирался в своем имении Поповка Сенненского уезда открыть бело­русскую школу. Гордзялковский писал в редакцию газеты с просьбой рекомендовать ему опытного учителя. Письмо заканчивалось припиской: «Мне требуется учитель, который хорошо знал бы белорусский язык. Плата 25 рублей в ме­сяц, плюс квартира и стол. Адрес для телеграммы: станция Славное Обчугской волости. К. Гордзялковскому».

Сама судьба посылала Кастусю эту станцию Славное. И название-то какое милое! Не раздумывая, он показал письмо редактору и сказал:

— Еду!

Сказал таким тоном, что Александр Никитович не по­смел возразить, ибо знал упорный характер Мицкевича. Жаль было такого добросовестного да к тому же, почитай, дармового работника, но задерживать Кастуся он не имел никакого морального права. Редактор просил только об одном:

— Не забывай нашу газету. Обещаю давать Якуба Коласа в каждом номере, только присылай побольше стихов и рассказов...

Еще светились тусклые огоньки в хатах, заметенных сне­гом по самые окна, когда утром 8 января 1908 года Кастусь вышел из вагона и с саквояжем в руке направился в станционное здание. В глаза беспощадно сек ветер со сне­гом, пришлось поднять воротник. Поэтому, должно быть, он не сразу заметил легкий возок.

— Не вы ли, паночку, будете Мицкевич? — подбежал к Кастусю дядька в тулупчике, с кнутом в руке.

Подводчик повел Кастуся к своему возку, помог надеть большущий теплый тулуп, в котором можно было ехать хоть на северный полюс. «Ничего не скажешь, славно все начинается».

В поле еще пуще озоровал ветер, бросал снег то в лицо, то в спину, переметал дорогу. Резвая ухоженная лошадка весело мчала возок. Миновали небольшую рощицу, поднялись на пригорок, проехали версты две бором и опять выскочили в поле. Немного погодя дорога перешла в аллею из кленов и лип. Кастусь увидел, что аллея ведет к небольшому деревянному дому с двумя белыми столбами, поддержявающими козырек над крыльцом.

На крыльце Кастуся встречал хозяин. Это был высокий светловолосый мужчина годами четырьмя-пятыо старше его, в костюме черного сукна и в простых сапогах.

Как позднее узнал Кастусь, помещик Гордзялковский учился в Московском университете, но курса не окончил, осел дома и занялся хозяйством, пытаясь вести его на новый лад. У него были небольшой стеклозавод — гута, кирпичный завод, гончарное производство, паровая мель­ница. Мать его, Тереза Гордзялковская, болезненная вдова, хозяйством не занималась, зимою жила в Ницце и лишь на лето приезжала в Славное, где у нее было свое имение. Она любила литературу, даже переводила на белорусский произ­ведения Элизы Ожешко и Марии Конопницкой, польских писательниц, с которыми была лично знакома..

Весь первый день прошел в хлопотах. Гордзялковский показал Кастусю здание, где он намеревался разместить школу. В соседнем доме, ближе к усадьбе, учителю было приготовлено жилье. Две теплые комнатки: в одной кабинет, во второй — спальня. Когда же Кастусь узнал, что из шест­надцати учеников девять будут ходить из деревень Сани и Плоское, он предложил свой вариант: пусть бы школа быта в Санях, тогда никому не понадобится далеко ходить. А учи­телю пробежать каких-то три километра — это не более чем хорошая разминка.

— Будь по-вашему, Константин Михайлович,— согла­сился Гордзялковский.— Можно и в Санях. Однако поступим по-хозяйски. Мой кучер Алексей будет подвозить из Поповки в школу и доставлять назад вас и детей. Временно, пока зима. Идет? Вот вам на книги и на иные школьные при­надлежности,— выложил он две золотые пятерки.

Назавтра Алексей перевез из Поповки в Сани, в новую хату Лариона Журавлева, парты и стол. Сам учитель поехал в Обчугу и купил грифельные доски, тетради и ручки на всех учеников. Хуже обстояло дело с учебниками. Пришлось послать переводом деньги в Вильно, чтобы коллеги по редакции раздобыли там «Беларускі лемантар» , «Першае чытан­не...» и еще кое-какие белорусские книги.

Спустя несколько дней на улице Кастуся был праздник: он пришел на первый урок в белорусскую школу.

И побежали неделя за неделей. Не успеешь оглянуть­ся — вот она, суббота. Все ученики (их набралось восем­надцать человек) занимались хорошо. Учитель сам состав­лял задачи на материале белорусского народного быта. Занятия вел, как и было договорено с Гордзялковским, на родном языке во всех группах. Ученики быстро и легко научились читать по-белорусски, жаль только, что книг с интересными рассказами, со сведениями по истории и гео­графии не было. Приходилось искать свои пути к уму и сердцу детей.

Живое слово учителя распахивало перед учениками двери в окружающий мир, вело их в глубины прошлого и в дальние края. Часто говорили о событиях, происходящих в стране. Пригодилась Кастусю и рукопись его книги «Другое чытанне для дзяцей беларусаў». Прибегая к ней, извлекал и пользу для себя: выверял на практике, как доходят до учеников его рассказы и пейзажные зарисовки. С удовле­творением приходил к мысли, что книга удалась, надо лишь кое-что сократить, а также дописать несколько стихотворе­ний и сказок. Не раз пожалел, что его книга существует всего в одном экземпляре, что ее не дашь ученикам домой. Тут выручали «Наша ніва» и популярная брошюра «Гутаркі аб небе і зямлі», вышедшая год назад в Петербурге. Кастусь собрал со всей округи газеты, выписал для школы десять экземпляров брошюры и по ним давал домашние задания.

На исходе третьей недели занятий Гордзялковский задал Кастусю нелегкую задачку:

— Константин Михайлович, хочу с вами посоветовать­ся по одному щекотливому вопросу. Здешний батюшка спрашивал у меня, почему в нашей школе нет закона божь­его. Что ему сказать?

— Я и сам не знаю. Все зависит от того, что это за поп. Можно сказать, якобы нет закона божьего по той простой причине, что поздно начались занятия. А коли так сказать нельзя и заведомо известно, что он не захочет ездить к нам, то пригласить самого. Сам я морочить детям головы не намерен...

На этом разговор и закончился. Что сказал Гордзялковский попу из Плоского, Кастусь не знал. Доходили слухи, что батюшка всячески высмеивает учителя-мужика и его мужицкую школу, где занятия ведутся по «простому». Сам Кастусь полагал, что тут задеты личные интересы попа: среди его учеников было четверо перебежчикои из Плосковского народного училища, где работала учительницей поповна...

После редакционной неустроенности, после постных виленских обедов и ужинов всухомятку для Кастуся в Поповке наступили праздничные дни. Однако роскошествовать здесь в двух хороших комнатах и на хороших харчах ему долго не довелось. В Поповке он не так и часто встречал представителей власти, но тем не менее догадывался, что находится в поле зрения недреманного жандармского ока. Зимою всего единственный раз наведался в школу урядник, да и то спрашивал якобы самого Гордзялковского. Но едва только повеяло весной, пропели первые жаворонки, как Кас­тусь лишился покоя: почти каждую неделю его таскали в Минское губернское жандармское управление на допросы. Кучер вместо того, чтобы везти учителя в школу, вез его на станцию в Славное.