— Повеселились немного — и хватит!

— ГрошеЙ жалеете или в кармане пусто? — разошелся Жижейка.— Я даю на «обух»!

«Обухом» в Миколаевщине называли четверть — емкую посудину, в каких в монопольке продавали водку. Адам Милюк, которому выпало идти в деревню как младшему, мигом доставил требуемое. Тут и началось! Жижейка, вме­сто того чтобы проспаться под кустом, лез к учителям с полной кружкой:

— Эх вы, безработные сеятели! Нет! Не безработные, а беспортошные! — диким хохотом заходился пономарь.— Я, что ли, вашу долю буду пить?!

Кастусь с Салвесевым Владиком лежали на траве и ухом не вели на приставания пономаря. У них был свой разговор, свои заботы. Не сдержался Адам.

— Так ты, Мефистофель, нашего брата оскорблять?! — вскочил он. — Вот тебе, церковная крыса! — и р-раз ему в ухо.

Пока остальные разобрались, что к чему, и разняли пья­ных, жилистый и сильный, как бугай, пономарь грохнул Адама, да не наземь, а на свою гармошку, у которой с одной стороны оказались оборваны меха. И смех и грех!

По этому поводу кто-то из учителей сочинил шуточные стихи. В них пономарь клялся, что больше не возьмет в рот горелки:

Гармоник мой пропал — «роса» виновата,

А я без гармошки ровно как без рук...

«Царские слезы», будьте вы прокляты!

Будь и ты проклят с «обухом», Милюк!

Хлипкая кладка

Давно корчма не исполняла своего назначения, сам Мовша с женою где-то в Либаве дожидался очереди, чтобы сесть на пароход, а сельчане по давнему обычаю в субботу и воскресенье собирались на лавочке возле хаты, где посе­лились Мицкевичи-Альбутские. Так называли в деревне ро­дителей Кастуся в отличие от других Мицкевичей — Геровых, Чижиковых, Сотниковых. Надо сказать, что Мицкевичей в Миколаевщине было много — чуть ли не четверть села...

Так уж повелось, что корчма в деревне — место всех сборищ, игрищ и сходок. Здесь всегда по праздничный дням, а иногда и в будни собирались мужчины покурить, побеседовать, обсудить новости. Здесь конторщики нанимали мужиков гнать плоты, здесь пили магарыч, сюда шли женщины искать своих отбившихся от дома благоверных. Хочешь услышать деревенские новости или узнать, что деется на свете,— иди в корчму.

Поначалу, сразу после переезда, дядька Антось хотел было пустить лавку на слом: гогочут, орут под окнами, не дают спать. Но потом махнул рукой.

Сойдутся мужчины, дымят, толкуют о том о сем, вспо­минают, как дурачили Мовшу, чтобы выманить у него квар­ту горелки. Особенно отличался в этом деле Карусь Дивак.

— Помните, что тут вытворял Карусь? — начнет, бы­вало, Казимир Андроцкий.— Вываляет свою черную шапку в саже, приходит и говорит Мовше: «Я сегодня ясновидя­щий... Спрячь что-нибудь в своей одежде. Я отвернусь, чтобы не видеть, а потом мигом найду...» И отвернется, пока Мовша прячет пуговицу или там иголку. «Все? Можно искать? Начинаю!» — приговаривает, подходит вплотную к Мовше, будто вынюхивает, приглядывается и все норовит раз и другой проехаться шапкой ему по лицу. А шапка-то в саже... Все хохочут, аж заходятся, а корчмарь глаза тара­щит — что такое?..

— Это еще что, детские шуточки,— припоминает Юзик Белый.— Бывало и по-другому... Захочется Карусю выпить. Приходят они с Антосем Заикой в корчму. Карусь с ходу к Мовше и шепчет ему на ухо: «Хочешь увидеть тиятру?» - «Хочу»,— говорил Мовша, ничего не подозревая. «Тогда поймай кота и покажи Заике». Корчмарь ловит кота, при­крывает его платком и подзывает Антося: «Взгляни-ка, что это!» А Заика притворится, будто страшно перепутался, и давай куролесить: бегает, как шальной, опрокидывает табуретки и столы, бьет посуду. «Ой-вэй! — кричит Мовша.— Пропади он пропадом, ваш тиятр... Даю бутылку, только выведите мне этого сумасшедшего». Карусь хватает Антося за шкирку и «выводит» из корчмы. Потом они на пару распивают «заработанное» в соседней хате, у Грамса.

Кто как, а Кастусь был рад, что возле корчмы по-преж­нему собираются сельчане. Во-первых, вместе с мужиками приходят и местные учителя, съехавшиеся на лето, и никому это особо не бросается в глаза. Во-вторых, учителям не надо собирать людей, чтобы поговорить с ними. Разве тот же Сымон Самохвал, идущий проведать друга, умолчит, не рас­скажет мужикам, почему царь вторую Думу разогнал, что произошло в деревне Седча Игуменского уезда, куда ведет Россию Столыпин, кто такие черносотенцы?..

Сымон умеет привлечь внимание: то шуткой, то серьез­ным словом. И анекдот умеет рассказать. Говорит так, что к нему не очень-то прицепится даже тот, кого учителям нужно опасаться. Подойдет Кастусь — разговор еще боль­ше оживляется. Карусю Семеняке, или Казимиру Андроцкому, или кому-нибудь там еще интересно послушать учи­телей. У них смело можно спросить, кто такие социалисты и чего они добиваются, что такое конституция. Если нет никого чужого, Кастусь и стишок свой прочтет:

Канстытуцыю далі,

Адчынілі дзверы,

I... ў астрог нас павялі,

I таўкуць без меры..,

Зашумелі аб зямлі

Ў Думе дэпутаты,

Ды па карку ім далі —

I пайшлі да хаты...

Тогда, летом 1907 года, учителям казалось, что вот-вот поднимется на ноги вся Россия, стоит лишь открыть наро­ду глаза, рассказать правду... Энергии и смелости у них было хоть отбавляй. Днем писали под копирку листовки и воз­звания, а ночью разносили по окрестным деревням. Кастусь с Сымоном составляли листовки сами: призывали крестьян не платить налоги, а плотогонов и рабочих-лесорубов — не выходить на работу, пока им не увеличат заработную плату. Прокламации, попадавшие в Миколаевщину из Минска, из других городов, учителя переписывали и пуска­ли в народ.

Урядник и два стражника не спускали глаз с учителей, следили за каждым их шагом, вынюхивали, о чем они гово­рят и что делают. Догадывались, конечно, что учителя не только подстрекают крестьян в разговорах, что и листовки против царя и властей — дело их рук. Однако попробуй докажи, если ни одного не удалось поймать на том, чтобы он их расклеивал, писал или куда-нибудь нес. В то же время причастность их была очевидной: зимой листовок и в помине не было, объявились они в июне, вместе с приездом в деревню учителей. Совпадение? Как бы не так! Но ведь доносы местной ворожеи Магдалены Варейчихи, тайно перепродающей горелку, к делу не подошьешь...

Стражники стали с особым вниманием следить за быв. шей корчмой. Тогда хлопцы перебрались в гумно к Владику Салвесеву. Гумно стояло в отдалении от хаты, почти что _Е поле: с одной стороны Концеволоки, с другой — Залесье. Хлопцы сделали потайной выход-подкоп под стеной гумщ и засыпали его соломенной сечкой. Если что, дверь откры­вать не надо — шусть в яму, разгреб сечку и дуй на Залесье. Салвесь поставил в гумне бочку свекольного квасу: и жажду хлопцам прогнать, и — повод ходить в гумно.

Стражники заметили, что хлопцы перестали собираться в корчме. Один из них как-то остановил маленькую Маню и спрашивает:

— Где это ваш Костик подевался?

— Поехал с дядькой Антосем сено косить,— ответи­ла девочка в точности так, как ее учили старшие.

Вечером Маня передала брату разговор со стражником.

— Эх, подстерег бы кого-нибудь из них в лесу да колом промеж ушей,— сказал не то в шутку, не то всерьез Кас­тусь.

Через день все тот же стражник снова сует нос в корчму

— Ты чего к нам ходишь? — строго приступилась к нему Маня.— Брат сказал, что подстережет тебя в лесу и колом ребра пересчитает...

— Хе-хе-хе! — расплылся стражник.— А я тебе конфет принес... Скажи-ка, какие ты песни знаешь?

— «Марсильянку» знаю...

— А как она начинается?

— Как? Счас вспомню,— ответила малышка и затянула:

Реве та стогне Днепр широкий...

— А еще?

— Еще знаю такую песню:

Развялося стражнікоў,

Як якой жывёлы,

Ад іх плешак і шнуроў

Чырванеюць сёлы...

Легко представить, что творилось в хате, когда Маня похвастала, как она во второй раз беседовала со стражни­ком! Малышка не поняла, над чем смеются, заплакала, а Кастусь прижал ее к себе и поцеловал в лобик:

— Милая ты моя сестричка! Молодчина! Так им, соба­кам, и надо! Славно врезала!,. А больше ничего не творила? Нет? Ну вот и хорошо...

Однако стражники выследили, где собираются учителя. Как-то хлопцы пришли в хату перекусить. Едва сели за стол — вбегает Салвесь:

— Стражники уже возле Замка! Сюда идут!

Учителя скорее в огород, оттуда в коноплю — только их и видели... Стражники долго перетряхивали в гумне солому, швыряли с места на место постилки, нашли и при­хватили с собою несколько книг. Благо Сымон, когда уходили, догадался сунуть все крамольные брошюры под застрешек. Но Владика Салвесева вскоре все же арестовали и увезли в Минск.

Кастусь с Сымоном еще долго прятались то в погребе Скоробогатых на Дворной улице, то в Паласенском лесу, то в лугах. Потом Сымон получил назначение и уехал к месту службы. Стали разъезжаться и остальные учителя. Еще немного погодя привелось и Кастусю собираться в дорогу: пришло предписание 12 августа 1907 года явиться в Минск на следствие по делу об учительском съезде. Хотел сперва не поехать, несмотря на то, что в повестке была приписка: «В случае неявки вы будете арестованы и доставлены по этапу». Мать рассудила по-своему:

— Сыночек, гордого и непокорного даже бог с неба спихивает... А прятаться — кладка хлипкая, ненадежная... Если б хотели арестовать, подстерегли бы тебя и схватили, как Владика. А коли так зовут, то надо ехать...

«Осади назад!»

— Чтобы открыть редакцию, не так много и нужно. Есть у тебя двенадцать унций молодого энтузиазма, да еще квартира в городе, да примус, чайник, два стакана, да плюс администратор — вот и все, что требуется. Правда, забыл сказать, что администратор должен быть также секретарем, сторожем и уметь стряпать. Ну и вдобавок нужно, чтобы его кормили и одевали родители или супруга, потому как у нас платить ему нечем,— весело хохотал, излагая кому-то условия работы в белорусской газете, ее редактор Александр Никитович Власов.

Перегородка дощатая, только поклеена выцветшими обоями, и Кастусю все хорошо слышно.

Вот уже третий месяц, как он тащит нелегкое редакционное ярмо. На его плечах вся, считай, черновая работа. Он тешет и строгает суковатые, неумелые стихи, крутит так этак, правит статьи и рассказы, сокращает их, при нужде переводит. В его обязанности входит и работа с письмами — наиболее интересные отобрать для газеты, а на остальные ответить. Вся плата за это — обед в дешевой столовке, чай который день-деньской греется на примусе, и надежда поступить учиться в Краковский университет. В редакции Кастусь не только днюет, но и ночует. В прямом и пере­носном смыслах. Правда, вечером он еще ходит на частные уроки, чтобы хоть что-нибудь заработать. Но на долю свою не пеняет: через номер-два в газете печатаются его стихо­творения и рассказы. Теперь он сам придумывает себе псев­донимы: Петрусь Дягиль, Тарас Гуща, Ганна Крум... Чтобы не так бросалось в глаза, что очень уж часто печатается Якуб Колас.

Он хорошо сделал, что внял словам матери, не стал прятаться, а поехал в Минск на допрос. Жандармский ротмистр больше интересовался его почерком, чем учитель­ским съездом. Напрашивался вопрос: «А что, если к нему попали их рукописные листовки?» Правда, одно обстоятель­ство не могло не радовать Кастуся: в уездном жандарм­ском управлении ему выдали официальный вид на житель­ство в Вильно и иных местах Северо-Западного края. Зна­чит, его не считают таким уж преступником, коль разрешают жить и работать даже в городе, где находится резиденция самого генерал-губернатора. Появилась надежда, что вооб­ще все судебное дело о съезде в Миколаевщине будет прекращено. Тогда ура! Этакая гора свалится с его плеч...

Кастусь еще весной приезжал в Вильно, но долго не засиделся в редакции. Ночью пришли городовые, пере­трясли его манатки и велели, чтобы через три дня его и духу не было. Теперь можно вести себя смело, ни один черт не прицепится. Не беда, что с деньгами худо, зато на сердце веселее...

За перегородкой слышатся женские голоса и громкий, жизнерадостный смех редактора. Кастусь никак не может взять в толк: то ли характер такой у человека, то ли он так умеет держать себя на людях. Дверь отворяется, и на пороге возникает сам Александр Никитович. Он высок ростом, в поношенном бостоновом костюме, из-под жилетки виднеется модный галстук. На красивом лице с лихо закручен­ными усами — доброжелательная улыбка:

— Прошу, прошу, Елизавета Андреевна, и вы, Алек­сандра Георгиевна, проходите... Тут у нас сидит сам Якуб Колас. Он не только стихи пишет, но и чужие приглажи­вает...

Входят две миловидные девушки, по виду — учитель­ницы или курсистки. Кастусь поспешно встает, приносит из редакторского кабинета стулья, предлагает девушкам сесть.

— Я крестный отец Якуба Коласа,— не без хвастов­ства продолжает редактор.— Нашел его не по объявлению в газете, а через плотогонов из Миколаевщины. Есть такая деревня на Немане. Она поставляет не только речных волков-плотогонов, но также и народных учителей, и даже, как видите, поэтов... Сел я однажды в Ковне в вагон третьего класса, а там едут плотогоны. Разговорился с одним, стал ему стихи Матея Бурачка читать, а он мне говорит: «У нас учитель один стихи сочиняет и смешно так читает по-на­шему: «Льецца Нёман паміж гораў, поўны сілы і красы...»

Девушки стали просить Кастуся, чтобы он прочел что-нибудь из своих стихотворений. Лучше новых, которые не попали еще в печать или вообще не попадут.

— Что ж бы вам такое прочесть? — задумался Кас­тусь.— Ладно, вот это:

Дрэнна маё жыцце,

Ўсё ідзе не ў лад,

I крычаць мне ўсюды:

«Асадзі назад!»

Божа ты мой мілы!

Б’юся я, як гад,

Толькі дзе ні ткнуся —

«Асадзі назад!»

Стихотворение новым знакомым понравилось. Надо ска­зать, что и автор прочел его с особым артистизмом. Начал тихо, глуховатым голосом, но внутренний драматизм, юмор и ирония, которыми были пронизаны строки, яркий диалог как бы заставляли Кастуся менять интонацию.