Долго ломать голову, как это устроить, Абрицкому не пришлось. С осени в лесу вблизи Темных Лядов и Артюхов держался раненный кем-то в ногу лось. Владика таскали к лесничему на допрос, но тогда все обошлось: вины его не усмотрели. Если бы он хотел добыть зверя, то уж раненного-то не упустил бы.

Всю зиму хромого лося не было видно, а недавно Абрицкий заметил его недалеко от Сверниона. На очередной сессии, как назывались сходы лесников, объездчик набро­сился на Владю:

— Подстреленный лось твоя работа?

— Ей-богу, паночку, нет!

— Ну. погодите! — пригрозил Абрицкий.— Ты и гвой грамотный братец меня попомните...

Рассказал Владик дома об этом разговоре.

— Плюнь,— махнул рукой дядька Антось.— Дурью он мается...

Осенью в лесничестве не решили ничего определенного относительно лося. Сейчас же Абрицкий снова вытащил на свет давнюю историю. Заявил лесничему, будто у него есть точные сведения, чьих рук это дело. Правда, фамилию виновного он не назвал, но лесники уже догадывались, кто имеется в виду.

Старый панский служака Владислав Абрицкий твердо вознамерился прогнать Владю. Готовился к этому старательно и умело. Многое зависело от обер-объездчика Юзефа Артюшевского. Надо было внушить ему, что Мицкевич плохо исполняет свои обязанности, не дорожит службой, что он, мол, не одного лося уложил. А уж коз, так тем счету нет...

Матерому волку Абрицкому удалось-таки настроить Артюшевского против Владика. Правда, тот и сам был немного виноват. Однажды пошел Владя в обход и, как на беду, не взял с собою трубы. А тут откуда ни возьмись трижды протрубил в рог обер — вызывает к себе. В таком случае леснику нужно подать голос своею трубой и спешить на панский зов. Владику ничего не оставалось, как закричать на весь лес:

— Слышу! Стышу! Иду, паночку!

Бросился бежать напрямик, а снег в кустах глубокий, проваливаешься по пояс. Пока выбрался на дорогу, рог слышен уже с другой стороны, где-то около Задворья. Он скорее туда, спина взмокла, лицо залило потом. За сосенником, недалеко от деревни. дожидаются его верхом Артюшевский с Абрицким.

— Ты что ж это, галган, не отвечаешь на мой сигнал? — накинулся обер.

— Труба прохудилась, паночку,— соврал сгоряча Вла­дик.— Жестянщику отдал в починку.

Ничего они не сказали, поскакали прямо в лесничовку. Владик, едва волоча ноги, понимая свой промах, подал­ся за ними следом.

Абрицкий ворвался в хату и крикнул:

— Где труба?

На полатях дремал прихворнувший дядька Антось. Он спросонья ответил:

— Да вон на стене, паночку...

Абрицкий схватил трубу, бросился к подоспевшему Владику, заорал, тыча трубой ему в грудь:

— Так ты врать, хамула? От тебя никогда, галган, правды не услышишь!

Артюшевский тоже был вне себя от гнева.

Теперь Абрицкому оставалось уломать ближайшего со­седа Мицкевичей — лесника Игната Лесика из Артюхов. Надо было, чтобы тот подтвердил, что именно Владик ранил лося. Но Игнат Лёсик приходился Владику Мицке­вичу дядькой — был младшим братом его матери. Абрицкий пошел на хитрость:

— А знаешь ты человече, что твой племянник мне сказал? Что дядька, мол, Игнат подстрелил того лося.

— Что? Владик сказал? — затрясся ошеломлевный лес­ник.— Нет, неправда! Я не стрелял!

По тому, как Игнат Лёсик отнекивался, волновался и как вел себя в ту минуту, Абрицкому стало ясно: это он стрелял в лося. А коль так, можно действовать смелее. Игнат у него в руках.

— Выбирай одно из двух: или ты подтвердишь вину Мицкевича, или я сам скажу лесничему, кто хозяйничает в княжеском лесу... Выбирай!

Дня через три Владика позвали в лесничество. В сенях дожидались уже лесники Лёсик и Лихтарович. Владик догадывался, что над ним готовится расправа, но какое нака­зание ждет его, еще не знал.

Пригласили Игната, а минут через десять — его, Владю. За столом блестела лысина лесничего, здесь же топтался его заместитель пан Гедринович. Справа от стола лесничего переминались с ноги на ногу Артюшевский с Абрицким, возле них, понурившись, стоял Игнат.

— Кто подстрелил лося? — повернул лысину Рачков­ский.

— Не знаю,— шагнул к столу Владик.— Я не стрелял...

— А ты что скажешь? — обратился Гедринович к Иг­нату.

Лёсик молчал, даже не поднял головы.

— Говори, не бойся! — наседал на него Абрицкий.— Говори то, что нам намедни сказал.

— Ну! — привстал за столом Рачковский.

— Он,— тихо произнес Игнат и указал пальцем на Владю.

— Дядька Игнась, что я слышу? — вскричал Владик.— Как вы можете брать такой грех на душу? Перед богом клянусь...

Но никто его уже не слушал. Владик стоял, как оглу­шенный, и никак не мог прийти в себя. Это ж только поду­мать! Свой человек и такую напраслину возводит. Боже милостивый!

Так дядька Игнась помог Абрицкому выжить Владика со службы. Назначение в Смолярню получил Лихтарович, а Мицкевичам хоть с моста в реку. Особенно переживал Кастусь. Он считал, что эта беда пришла в хату только из-за него.

Все взрослые ходили, как побитые. Только дядька Антось не растерялся, запряг коня и поехал в Несвиж. Вернулся он назавтра под вечер. Через знакомых подпанков, служивших при замке, ему удалось заполучить в аренду княжескую корчму в Миколаевщине с землей и лугами при ней.

— Ну и ладно! — сказала мать.— Не будем хоть вы­слушивать ругань Абрицкого или еще какого-нибудь черта.

Немного погодя Лихтарович занял ту половину, где была школа. Сами же Мицкевичи не могли пока перебрать­ся на новое место: Мовша медлил с отъездом. Правда, он обещал через какую-нибудь неделю тронуться в путь.

Непредвиденные события ускорили окончание учебного года в Смолярне. Но работа Кастуся не пропала даром: трое учеников в то лето сдали в Столбцах учителю Бормоту экзамен за народное училище...

Корчма

— В который раз переезжаем,— сетовала мать.— А был бы клочок своей землицы — не гоняли бы нас, как Марка по пеклу... Может, и сваляли дурака, что не осели тогда в Смальгавоке. Уже давно и хату какую ни есть поставили б там, обжились бы, привыкли... А сейчас?

— От, Ганна, все бы тебе слезы лить,— утешал ее дядь­ка Антось.— Нам еще посчастливилось. Что бы мы делали, ты мне скажи, если б Мовша не уезжал? А так проживем. Абрицкому кланяться не надо. Земля добрая. Только что разбросана там и сям. Да еще не забывай, что кусок земли можно выкупить. Вот присмотрим, где получше, и начнем с осени выплачивать задаток, а там лесу купим, за хату возь­мемся...

— Ты так выведешь, Антоська... Выходит, хорошо, что нас погнали из Смолярни и мы переезжаем в Миколаев­щину?

— Известно, хорошо! — не сдавался дядька.— Рано или поздно, а пришлось бы Владику бросать эту собачью службу... Обидно, что родной человек, вместо того чтобы помочь, топит тебя. Не ждал я такого от Игнася, да бог ему судья... Может, все это к лучшему. Поживем сколько там лет в корчме да и своим углом обзаведемся. Главное — не падать духом!

Переезжали в самую распутицу. Счастье, что лесная дорога через Артюхи не была разбита. Приехала родня из Миколаевщины, вызвался помочь и будущий сосед Юзик Белый, и тем не менее за один раз на пяти подводах всего не забрали. Кажется, не так и много скарба в хате, а как станешь укладываться, хоть караул кричи. Солома и сено в гумне, бульба в клети, сани под поветью, пустые бочки, кадки и кадушки, верстак в сенях — все это и многое еще осталось до поры в Смолярне.

В самом начале Казенной улицы, у Немана, на высоком каменном фундаменте с давних-предавних пор стояла корчма. Строение было большое: три окна смотрели улицу, три — на Неман, еще три выходили на просторное подворье, которое замыкал сарай, где проезжий люд ставил лошадей.

Корчму в Миколаевщине построили еще до отмены панщины, когда Несвижская ординация начала распрода­вать и сплавлять по Неману княжеские леса. В доме, сло­женном из толстых смолистых бревен, было поначалу много комнаток и боковушек, в которых жили купцы и конторщики. Позднее, когда леса в округе свели, здесь осел корчмарь Мовша Перец. Новый владелец выгородил половину дома для своей большой семьи, а во второй оста­навливались заезжие. Соорудил большой и глубокий погреб-склеп, где держал запасы горелки, колесной мази, мыла и спичек. На первых порах Мовша шинкарил справно, богател на мужицких копейках и гарнцах и выправлял сыновей в науку, а потом в Америку. Дочерей выдал замуж: одну в Слуцк, вторую в Белосток. Позднее в Новом Свержене, а там и в Миколаевщине открылись государственные вин­ные лавки-монополыси. В корчме горелку уже не продавали, а на керосине, мыле, спичках да шорницком снаряжении долго не протянешь...

Вместе с корчмой сдавались в аренду княжеские бро­совые земли и сенокосные луга в Русаковичах, Смольне, Пожарнице, Будах. Мовша нанимал батрака, обрабатывав­шего ему землю, а луга продавал мужикам. За землю и луга он и наскребал сотню рублей на арендную плату. Было это невыгодно, и весной 1907 года он оставил наси­женный угол и подался к сыновьям, звавшим его за океан.

Корчма давно не знала хозяйского глаза. Стены покри­вились, подоконники повыгнили, закопченный потолок про­вис. В передней — земляной пол в ямах; в комнатах, где жил Мовша с семьей, вроде и был настлан пол, да доски рассохлись, истлели — всюду дыры и грязь...

Целую неделю изо дня в день кипела в корчме работа. Все подряд мыли, скребли, белили — благо вода близко: Неман подходил чуть ли не к самому порогу. Окна на­стежь — пусть проветривается хата, выходит кислый дух. По дому хлопотали мать и девчата. Дядька Антось, Владик и Кастусь тоже не сидели сложа руки: перевезли из Смолярни остатки добра, а потом взялись за плуг и севалку.

Переезд и связанные с ним заботы на какое-то время выбили Кастуся из творческой колеи. Месяц, если не боль­ше, не брался он за перо: то настроения нет, то времени, то придет Владик Салвесев, тоже уволенный учитель, и тащит к знакомым хлопцам.

В деревне, как и прежде, была своя «панская» компа­ния. Пока не приехали на каникулы местные учителя, верховодил в ней пономарь Жижейка. Высокий, худой ли­цом, зимой и летом он ходил в какой-то черной хламиде с длинными фалдами. Изрядный пьяница и забияка, остро­слов, он мог отмочить такое, что никак не вязалось с его духовным званием.

Для Жижейки не было ничего святого. На деревне долго рассказывали, как однажды ночью он пошел трясти чужие верши-бучи, расставленные в Поставниковой луке. Рыбы-то натряс, да провалился в прорубь и еле-еле выбрался. Пока добежал до хаты, весь обледенел. Назавтра — было это в воскресенье — приходит утром к нему церковный староста и спрашивает, не пора ли звонить.

— И не подумаю! — поднял голову с подушки Жижей­ка.— Как бог ко мне — так и я к богу!

У пономаря была гармошка, и он здорово играл на ней. В воскресенье или на какой-нибудь праздник он гармошку в руки — и айда по улице. Склонив голову набок, режет, аж меха трещат, сам подпевает, а то еще и приплясывает. За ним с гиканьем и смехом валит орава детей, но пономарю-гармонисту и дела до них нет.

Был у него громоподобный бас. Как станет читать «Апостола», так, кажись, церковь развалится. Бывало, съе­дутся домой учителя перед пасхой, сидят где-нибудь на крыльце хат за десять от церкви, а пономарю наказывают:

— Ты же, братка, читай на всенощной так, чтоб и нам слыхать было...

За вечные выходки, внешность, голос и дикий хохот поп Красовский прозвал Жижейку Мефистофелем.

Едва Мицкевичи переехали в корчму, на третий, что ли, день, притащился к ним под мухой пономарь. Пришел знакомиться с Кастусем и проситься на квартиру. По секре­ту признался учителю, что тоже пишет стихи, да недосуг посылать их в газеты. Для убедительности достал из карма­на листок и прочел:

Самовар на столе кипить,

Пришел Скоробогатый чай пить...

Ни ладу, ни складу не было в «стихах». Пришлось веж­ливо спровадить его за порог. На прощанье Жижейка с обидой сказал:

— Я к вам с открытым сердцем. Думал, на квартиру возьмете, а там, глядишь, и породнимся. Вот к той,— пока­зал пономарь на Михалину,— мог бы хоть завтра сватов заслать...

Услыхав это, Михалина прыснула и выбежала в боко­вушку. Уж было в тот вечер шуток и смеха! Досталось бедной Михалине, да и Жижейке, поди, не раз икнулось...

Вскоре Кастусь ближе познакомился с пономарем и со всей здешней компанией. Жижейка, богомольный учитель Сатыга, занявший место Алеся Сенкевича в Миколаевщинском народном училище, фельдшер Гурский, уволенные учителя Адам Милюк, Язеп Юревич, Владик Салвесев и еще двое хлопцев собрались на Юрьев день пойти «на росу» в Клещицы. Язеп и Владик пригласили Кастуся:

— Пошли, Старик! Развеешься малость. Лучше упасть два раза брюхом, чем один — духом.

Хлопцы знали, что Кастусь накануне возвратился из Минска: его вызывали на следствие по делу об учительском съезде. Поездка не очень-то обнадежила. Стало ясно, что учителей обвиняют по части первой 126 статьи судебного уложения. Это пахло заключением в крепости на срок от 3 до 6 лет...

По дороге из Минска Кастусь думал о своих друзьях-учителях, и сами собою рождались строки:

Нас з народнай ціхай нівы

Разагналі па ўсім свеце...

Ці здаровы вы, ці жывы?

Дзе вы, мілыя? Гукнёце!

Ці збяромся зноў калі мы

Ў нашым бедным, родным краю,

Як бы птушкі пасля зімы?

Дзе вы, хлопцы? Я гукаю!..

Хотелось встретиться с Самохвалом или Алешкевичем, в дружеской беседе высказать свои соображения, посове­товаться, что и как они будут говорить на суде...

На высоком берегу Немана, где рос молодой частый сосняк, попадались уютные и тихие полянки. Их давно об­любовали местные учителя и собирались тут летом «на росу» — чтобы отметить тот или иной праздник, почитать нелегальную книгу или просто поговорить, не боясь чужих ушей. Собирались в Ёлове, иногда в Лядинах или на Кри­нице, но Клещицы предпочитали из-за того, что они были ближе к деревне.

Денек выдался на удивление теплый и ласковый. Поначалу все шло весело и пристойно. Пели, делились новыми анекдотами про Столыпина, Жижейка наяривал на гармошке. Потом в его шальной башке возникла идея: надо еще выпить. Кастусь и Владик стали отговаривать: