Кастусь вышел на середину комнаты и встал около елки:

— Сегодня мы собрались, чтобы встретить новый, 1907 год. Где-то далеко на востоке России он уже принял ключи у старого года, а теперь идет к нам и через каких-нибудь семь часов будет здесь. Что он всем нам принесет? Чтобы долго не говорить, прочитаю вам свое новое стихотворе­ние. Оно называется «На Новы год».

3 Новым годам, з шчасцем новым!

Дай жа божа, гэты год

Каб успомніў шчырым словам

Працавіты ўвесь народ!..

Каб казалі, што хацелі,

Каб не гнулісь, як цяпер,

Каб са страхам не глядзелі

На урадніцкі каўнер;

Каб пабольшала нам поля,

Каб разросся вузкі луг,

Каб спявалі песні волі,

Дзержучы жалезны плуг...

Кастусь сам разволновался. Немного постоял, переводя дух, а потом объявил:

— Теперь выступят Зося с Гэлей. У них приготовлено что-то интересное.

Девочки пошептались, стали спиной к елке и несмело затянули:

Новы год ідзе да нас,

Хай жа будзе добры час...

Доведя песню до конца, Зося и Гэля хотели шмыгнуть в угол, но учитель вернул их и вручил награду — каждой по большой конфете. Потом плясали у елки Алена со Стефкой, а Михалина с Юзей спели шуточную песню про Терешку. Потом девочки и младшие из мальчиков водили хоро­вод и пели:

Вырасці ты, грушка,

Вось такой вышыні,

Распусціся, грушка,

Вось такой шырыні!

Хлопцы постарше все еще робели и жались к стене. Надо было как-то расшевелить их. Кастусь вышел на середину и объявил:

— Загадка для хлопцев. Они ведь тоже хотят зарабо­тать подарок. Слушайте! Загадка такая: чего у пана нет, у подпанка изредка бывает, а у мужика полные пригоршни?

Стало тихо. Старшие хлопцы чувствовали себя неловко, потому что все теперь смотрели на них.

— Я знаю! — выскочил Юзик.— Бульба! Паны бульбы не едят, подпанки изредка, а мужики все время.

— Нет, племяш, не то,— покачал головой дядька Ан­тось.

— Мозоли! — радостно вскочил Алесь Прокопович.

— Правильно! Получай конфету,— похвалил ученика Кастусь.— Слушайте еще. Взошел на горку, отворил камор­ку, если б не пан Дыминский, то собаки бы загрызли. Что это?

— Улей с пчелами! — в один голос выкрикнули Юзик с Ясем.

— Теперь я хочу загадать загадку,— поднялся дядька Антось.— На горе гай, под гаем моргай, под моргаем шморгай, а под шморгаем хапай. Кто отгадает?

Время пролетело быстро. Пока дядька Антось сыграл с малышами в «чамборика», на дворе стемнело. Ученики стали собираться. Они были довольны встречей Нового года, но теперь спешили по домам, чтобы не опоздать за праздничный стол.

А в лесничовке праздник только начинался. Мать по­давала на стол ужин. Достала из печи чугунок ячневой каши и поставила в сено в красном углу — так заведено на Новый год. Дядька принес бутылку с «божьими капля­ми». Кастусь резал хлеб. В это время со двора примчался Юзик и, смеясь, выложил:

— Михалина с Юзей гадают. Носят дрова и считают поленья.

— И всюду ты, Юзик, поспеешь,— покачала головой мать.— Ни одно дело без тебя не обойдется. Зови их ве­черять.

Тут вдруг залаял Жук, его поддержал Букет. Кто-то пришел или приехал чужой, коль так заходятся собаки.

— Колядники! Колядники приехали! — радостно заво­пил Юзик и бросился встречать гостей. Он не хотел знать разницы между колядами и щедрецом, как называют ве­чер в канун Нового года.

Через порог, неся разукрашенную традиционную звезду, ступили трое хлопцев. Низко поклонились, в один голос произнесли величальное слово хозяевам и положенное в таких случаях:

— Добрый вечер, щедрый вечер вам в хату!

— Ой, какая звезда! — восхищенно прошептала ма­ленькая Маня.— Огонек горит, и человечки там ходят.

Один из хлопцев выступил вперед и начал:

На новае лета

Радзі, божа, жыта,

Жыта, пшаніцу,

Усяку пашніцу.

Тут же остальные подхватили:

Шчодры вечар,

Багаты вечар!

Дальше шли добрые пожелания хозяину и хозяйке, упоминались в песне их сыновья и дочки. Заканчивалась щедровальная недвусмысленным намеком:

Залезь на баляску

I дастань каўбаску.

Стань на драбінку

I дастань саланінку.

Мы вам не варагі,

Бяром хлеб і пірагі...

    Шчодры вечар,

    Багаты вечар!

«Другое чытанне»

В руки Кастусю попала тоненькая книжечка «Першае чытанне для дзетак беларусаў»: прислали из Вильно вместе с белорусской газетой. На обложке, которая была одновре­менно и титульной страницей, сверху значилось: «Загляне сонца і ў наша аконца», а внизу: «Злажыла Цётка. Цана 6 к., Пецярбург, 1906». Стало быть, издательское товари­щество, о котором писали в газетах, начало выпускать бе­лорусские книги.

Внимательно прочел. Ничего не скажешь — хорошо! Правда, как учителя с некоторым стажем книжечка-учеб­ник его не до конца удовлетворила. Радовал сам факт издания белорусской книги для детей. Сам он давно подумы­вал о книге для чтения для белорусской школы. Даже кое-что написал с тем расчетом, чтобы это можно было помес­тить в учебнике. Несколько стихотворений: «Деревенские дети», «Осенью», «Зима»; около десятка пейзажных зари­совок в прозе: «Отлет птиц», «Поздняя осень», «Зима в де­ревне», «Метель», «Зимний вечер». Книжечка Тетки под­сказала название: «Другое чытанне для дзяцей беларусаў»...

Кастусь отодвинул табуретку, встал из-за стола и принялся ходить по комнате. Было прохладно: ветер за день выдул тепло.

Третьи сутки не унимается метель. Тоскливо шумит лес. Ветер злобно завывает в трубе. Сегодня на занятиях был только дети из железнодорожной будки, не пришли ребята ни из Кучкунов, ни из Задворья. Холодно, дорога заметена. Пришлось сказать ученикам, чтобы день-друтон посидели дома.— пускай поутихнет.

Осторожно, чтобы никого не разбудить. Кастусь прошел на кухню, надел дядькины валенки и накинул пальто.

— Это ты, Кастусек? — тихо спросила с печи мать.— Ложись уже. сынку, поздно...

Он задумал перечитать материалы, которые войдут в книгу для чтения. Перечитать, как чужое, критическим глазом. В такой книге — как учителю этого не понять? — должны быть только яркие, живые и правдивые вещи. Что­бы ученик, если уж возьмет в руки, читал без принуждения, в охотку. Рассказы должны быть интересными, а действие в них развертываться динамично. И главное, чтобы все было близко и знакомо им, детям. Надо показать что в белорусской природе, в людях, во всем, что их окружает, есть своя неповторимая красота.

Mяккі снег лятае пухам.

I канца яму няма.

I нясе сярдзітым духам,

Дзікім сіверам зіма.

Даставайце з вышак сані —

Гайда сцежкі праціраць

I на белым акіяне

Ўдоўж і ўпоперак гуляць.

Прочел зарисовку «Метель». Вроде неплохо... Но чего-то в ней не хватает. Чего? Он и сам поначалу не мог понять. Посидел за столом, вслушиваясь в шальную песню ночной вьюги, и взялся за перо. По-русски то, что он написал, прозвучало бы так:

«Что за песни поешь ты, ветер? Много тоски и горечи в этих свободных, размашистых твоих песнях! Отдаются они в сердце тоскливым стенанием страдальца-бедняка, горькими слезами, безутешным горем несчастной матери над могилою своего дорогого дитяти, тихой печалью мужичьей! О чем же ты плачешь, свободный ветер?»

Вот так будет лучше. Картина метели получила логическое завершение. Раздумье связывает природу с жизнью человека, его мыслями и чувствами. Ведь и впрямь селянин живет жизнью природы, понимает ее, поклоняется ей, ибо она его кормит и поит, одевает и обувает.

Надо еще помнить о том, чтобы рассказ, стихотворение, пейзажная зарисовка имели точную цель, что-то давали ребенку, расширяли его представления о жизни и природе, настраивали на определенный лад. Мало передать правдиво ту или иную картину, нужно сделать так, чтобы из нее ор­ганично вытекала некая мысль, по возможности даже со­циальная. Только чтобы это не было назойливо и не шибко бросалось в глаза цензурному жучку-чиновнику.

Вот зарисовка «Кладбище». Написал он ее недавно. Ничего не придумывал — взял те самые Теребежи, где по­хоронен отец. На осенние «дзяды» — родительскую субботу — ходили они всею семьей на могилу. Обложили ее дерном и камешками, посадили несколько березок. «Уныло шеп­чутся они мелкими листочками, словно оплакивают свою долю: зачем посадили их на кладбище?» — прочитал Кас­тусь вслух и тут же дописал: «А ветер треплет ленты и пе­реднички, которыми повязаны кресты, и в одиночку плачет по умершим, пролетая над кладбищем. Тоскливо на мужиц­ком кладбище! Тосклива и сама ты, мужицкая жизнь!..»

Кастусь поправил пальто, съехавшее с плеча, прошелся по хате. Часы показывали половину первого. Спать? Нет, еще рано. Он сел за стол, взял новую тетрадку и на обложке написал: «Сказки».

Что это за детская книга, в которой нет такого важного и интересного отдела, как народные сказки? Все дети любят слушать сказки. Сказка развязывает ребенку язык, разви­вает его фантазию, учит думать и рассуждать. Надо непре­менно подобрать и обработать десяток интересных и остро­умных белорусских народных сказок. Это оживит и украсит будущую книгу. Ну, хотя бы вот эту: «Два мороза». Ее осо­бенно любит рассказывать детям дядька Антось:

«Жили-были два мороза, два родных брата: мороз Синий-нос и мороз Красный-нос. Разгуливали на воле, никого не боялись, наоборот, сами на всех нагоняли страх. Луна светила ночью высоко в небе, тысячи звезд горели синими, красными огоньками, дрожали, переливались. А на земле сверкали миллионы снежинок.

Наступил день, зашевелились люди. Дым труб под­нялся столбами, запели колодезные журавли. Надо мужику ехать в лес по дрова, в извоз, на мельницу. Скрипят сани, валит пар от лошадей, звенят колокольчики под панским дугами.

Вот задумали морозы Синий-нос и Красный-нос позабавиться, расправить холодные плечи. И пустился один мороз, Синий-нос, вдогонку за панскими санками, а второй за мужиком погнался.

Тепло одет пан: закутался в шубу, спрятал ноги в ва­ленки да еще накрыл их сверху медвежьей шкурой. Догнал его мороз Синий-нос, хоть и долго гнался, залез под шубу и давай щипать вельможную персону. Донял-таки.

— Hex его дьябал, этот мороз! — выругался пан, при­ехав домой.

Меньше повезло морозу Красному-носу. Не так-то легко справиться с мужиком, если даже нет на нем ни шубы, ни мягких валенок. Догнал его мороз быстро, версту бежал, не больше, и давай сжимать мужицкие кости.

— Вот, чтоб ты сгорело! — сказал мужик и слез с саней. Гикнул, свистнул на свою кобылку — бежит мелкой рысью кобылка, а мужик за нею бежит, ногами топочет, подпры­гивает, лупит себя руками по плечам. Мороз аж в пот бро­сило, насилу выскочил из мужицкого лаптя.

«Стой, брат, доберусь я до тебя в лесу»,— думает мороз Красный-нос.

Опередил он мужика, юркнул в лес, сел под елкой и ждет... А мужик взял топор и давай хворост рубить. Жарко ему стало: сбросил кожух, шапку сдвинул со лба на поты­лицу. Мороза зло начало разбирать... Подкрался он, сел на теплый мужицкий кожух, залез в рукава и за ворот, сидит и смеется над мужиком.

— Эге, брат, как ты устроился,— сказал мужик.— Не думаешь ли и зимовать тут?

Взял мужик кожух в одну руку, кнутовище в другую... Мороз так в жар и бросило. Он и туда, он и сюда, а мужик его треплет да приговаривает:

— Вот оно как у меня! Мой кожух, мой!

Выскочил мороз и давай бог ноги».

Опять на новое место

Паны из Несвижской княжеской ординации и подпанки, отиравшиеся возле начальства в Акинчицком лесничестве, косо и подозрительно смотрели на Кастуся и на его школу в Смолярне. Время от времени заглядывал в лесничовку урядник Кардашов. Чаще обычного стал наведываться объездчик Абрицкий. Он чем-то похож на Тараса Бульбу. А может так только кажется Кастусю. Объездчик невелик ростом, плотен, в большой заячьей шапке и ладеом полушубке. У него длинные рыжеватые усы, во рту всегда дымится кривая трубка. Приезжает Абрицкий верхом, а когда прижмут морозы — в шикарных санках. Привяжет у ворот лошадь, пойдет на кухню, откашляется в кулак и спросит, где учитель, хотя сам слышит голос Кастуся в комнате — классе идет урок. Завидев объездчика или его лошадь, Кастусь обычно отпускал детей на перемену, а сам выходил поговорить с Абрицким.

Объездчик вел себя странно: стоял у порога, отказывался сесть, хотя дядька Антось лез перед ним из кожи:

— Проше, пане Абрицкий, проше! Такой дорогой и желанный гость...

Когда выходил Кастусь, объездчик всякий раз начинал разговор одним и тем же вопросом:

— Ну, как живешь? Чем занимаешься?

Видно, Абрицкий имел предписание следить за тем, что подделывает отстраненный от работы учитель. Эта миссия была объездчику не очень-то по душе. Но тот, от кого исходило предписание, не считался с его волей. Задевало Абрицкого и то, что ему, пожилому человеку, приходится пасти желторотого птенца, не сробевшего перед царскими властями и не питающего уважения к господам, дающим хлеб и крышу над головой его семье. Говорят, яблоко от яблони недалеко катится, а тут гляди, как оно. Михал был добрый лесник, служака хоть куда, а сынок его в кого пошел? Вот и учи мужика на свою голову.

Под конец зимы произошла у Кастуся стычка с объездчиком. Прискакал Абрицкий на подворье, бросил поводья на верею и, не поздоровавшись, давай еще с порога клясть и бранить Владика последними словами: не угодил, что-то сделал не так, как приказал объездчик. Младшие с перепугу забились в угол на печи. Кастусь, занимавшийся с учениками, не выдержал, вышел на кухню:

— Постыдились бы, пане объездчик, распускать при детях язык.

— Что, что ты сказал? — вызверился Абрицкий.

Кастусь смело сделал шаг вперед и спокойно, но решительно произнес:

— Закройте, сделайте милость, пане объездчик, дверь с той стороны.

Абрицкий, не ожидавший такого поворота, подался назад, споткнулся о порог и в ярости сбежал с крыльца.

После этого происшествия объездчик начал напевать лесничему Рачковскому, что-де в Смолярне нашел приют «бунтовщик» и «забастовщик», и ждал только случая, чтобы прицепиться к Владику и прогнать его со службы. А тут приближался удобный момент: весной в лесничестве шла перетасовка лесников, их перебрасывали с места на место. Если же постараться не просто спровадить Владика подальше с глаз, а вообще турнуть его со службы, то отпадет сама собою нужда докладывать жандармскому подполковнику Солгану о поведении учителя.