***

Кастусю и впрямь было от чего радоваться: и стихи его пошли в свет, и больной вопрос, как дальше быть и чем за­няться, неожиданно разрешился.

Началось все с того, что повстречал как-то дядьку Антося старший железнодорожный рабочий Реут и спраши­вает:

— Не взялся ли бы ваш Кастусь учить моих Яся с Зо­ею? Ну, не только моих. Обходчик Качанович тоже своих девчаток пошлет, еще кто-нибудь...

В тот же день дядька рассказал племяннику о своем разговоре с Реутом. Тут и Владик вспомнил:

— А у меня Прокопович спрашивал.

Спустя какую-нибудь неделю после этого разговора пришли в лесничовку Реут с Качановичем, закурили дядь­киного мультана, поговорили о погоде: ранние нынче за­морозки, вчера уже учились летать белые мухи. Потом Ка­чанович и говорит:

— Мы хотели с паном наставником потолковать. У нас такое дело... Посылать детей в Столбцы, снимать там для них квартиру нам не с руки. А ходить им зимой за близкий свет...

Сошлись на том, что Кастусь берется заниматься с ре­бятами всю зиму, то есть пять месяцев. В школу будут хо­дить шестеро мальчиков и три девочки, все из ближайших деревень. Плата учителю — по три рубля в месяц с каждого. Ну, а чтобы школяры не зря ели хлеб и не пускали на ветер отцовские трешки, на это у пана наставника должна быть, как водится, линейка. Нашкодили — по рукам, а не помо­жет — тогда уж дать знать домой...

- Ничего, я думаю, без этого обойдется,— усмехнулся Кастусь.

Прошло еще несколько дней. Дядька Антось с Прокопо­вичем привели в порядок печь и вторые рамы в необжитой половине лесничовки, вынесли оттуда бочки с огурцами и капустой. Потом комнату побелили. Мать с девочками на со­весть выдраили полы. Осталось поставить длинный стол и две скамьи. Тут постарался дядька Антось, помогал ему столярничать сам учитель. Мебель получилась дай боже! Разве что была малость громоздка, зато прочна и надежна.

В тот день, когда впервые должны были прийти в новую школу ученики, Кастусь оделся по-праздничному. С самого утра он думал, какими словами встретит ребят, что скажет им по поводу первого дня занятий. Это же не в казенной школе, батюшка не станет перед уроками служить молебен, инспектор не приедет проверять, как он учит. Тут он сам — полновластный хозяин. Сегодня торжественный день и для учеников, и для него, учителя. Для него, может быть, осо­бенно. Кастусь полюбил учительскую работу, не представ­лял себе жизни без школы, учеников и книг.

Постояв в раздумье на крыльце, Кастусь отворил дверь в комнату-класс. Сегодня первый раз протопили печь, и на него дохнуло теплом и разогретой смолой. «Ничего, жить можно»,— подумал учитель. Не в каждой настоящей школе такая роскошь: четыре окна, места вдоволь. Только бы в самые морозы не было холодно.

Для полного школьного комплекта не хватало разве что книжного шкафа, карты на стене ну и портрета Ломо­носова или Пушкина.

— Юзик, сбегай принеси портрет Пушкина,— сказал Кастусь брату, вертевшемуся подле него.

И вот наступила минута, когда учитель вошел в ком­нату, где его ждали дети. Еще на ходу взглядом подсчитал: четверо на одной скамье, пятеро на второй. Прошел к своему месту, поздоровался и теперь уже внимательно оглядел класс. Трое рослых хлопцев, лет по пятнадцати-шестнадцати, а двое совсем малыши, не старше восьми-девяти. Все, и девочки в том числе, посматривают настороженно.

— Дорогие дети, вы пришли учиться. Школа наша, как видите, невелика, и учеников в ней будет не так много. Вы должны научиться читать и писать, а также научиться ду­мать. Не бойтесь задавать мне вопросы. Общими силами мы будем стараться ответить на них. Спрашивайте у стар­ших, побольше читайте, и вы будете знать обо всем, что происходит на земле.

Слушали внимательно. Рыжеватый увалень что-то хотел было сказать соседу, но тот толкнул его локтем под бок: «Тихо!»

— Жил когда-то во Франции один мудрый человек. Он сказал: «После хлеба самое важное для народа — школа». Ваши деды и даже многие из родителей не ходили в школу, не обучились грамоте. А неграмотный человек, как слепой. Отцы и матери ваши хотят, чтобы вы вышли на широкую дорогу, а для этого надо овладевать знаниями. Тогда вам легче будет воевать со злом и несправедливостью, которые еще царят в мире. Настало наконец время, когда люди в России не хотят по-прежнему влачить ярмо угнетения. Ра­бочие требуют новой жизни, бунтуют солдаты и матросы, деревня добивается земли и воли. Пока еще штык и нагайка сдерживают народный гнев. Но это до поры до времени. Темный народ легче держать в покорности... Дорогие дети! Любите книгу, она научит вас понимать жизнь, она даст вам силы и мудрость. Пусть заглянет в ваше окошко солнце просвещения, пусть ваша жизненная дорога не зарастет дерном... Смело идите в жизнь, добивайтесь справедливо сти, не склоняйте головы перед злом и недолей...

Сам Кастусь остался доволен своим вступительным сло­вом: он не покривил душой, говорил без оглядки на то, что кто-нибудь донесет о сказанном инспектору или в дирекцию народных училищ.

Потом он беседовал с каждым из учеников, предлагал каждому почитать или решить устно простенькую задачку. Прежде чем записать ученика в журнал, хотелось хоть мало-мальски знать, насколько он подготовлен. Дети смущались, читали скверно, задачи решали еще хуже...

Однако через неделю-другую Кастусь уже целиком втя­нулся в работу школы. Он с радостью отдавался делу, ибо понял, что без школы и детей ему было бы скучно и тягост­но зимовать здесь, в этом глухом углу Наднеманья. Друзья давно разъехались — кто по своим школам, кто подался на какие-нибудь иные заработки. Что он делал бы теперь один, если бы не школа? А так, братцы вы мои, и душе отрада, и какую ни есть копейку принесет в дом. Зима пройдет в хлопотах о школе, а там, глядишь, следствие закончится и, если хочешь, никого из участников съезда в суд не пота­щат. Со всех только взята подписка о невыезде. Кастусь тоже подписался, что никуда не сунется из своей Смолярни. А куда поедешь, куда? Правда, за каждым из тех, кто был на съезде, установлен негласный надзор. Об этом никто ничего не говорил, но и так видно: не проходило недели, чтобы урядник или какой-нибудь стражник не заглянули в лесничовку.

Кастусь не обращал особого внимания на эти «визиты». Всё крамольное — нелегальная литература, листовки, ко­торые печатал на гектографе Безмен в Кореличах, письма друзей — было надежно припрятано в лесу под выворотнем.

Тревожило другое. Не так давно он получил письмо от Белозерчика. Нынешний учитель Верхменского народного училища просил, чтобы Кастусь отказался бойкотировать свое место, а не то он, Белозерчик, будет жаловаться са­мому минскому губернатору.

Занятый своими учениками Кастусь несколько недель не бывал в Столбцах. К тому же и дорогу после дождей раз­везло — ни пройти ни проехать. Когда он наконец наве­дался на почту, Цвилый загадочно подмигнул ему:

— Почитай, пане педагог! На последней странице.

Кастусь взял газету «Голос провинции» от 28 октября. Белозерчик писал в редакцию, что его вынуждают оставить место, однако он и не думает этого делать. Фамилия Мицке­вича упоминалось всего один раз. Тон довольно сдержан­ный. Но в дирекции народных училищ и в губернском управ­лении, конечно же, взяли еще раз на заметку Мицкевича. Хорошо, что не своею рукой заполнял отношение Времен­ного бюро, адресованное Белозерчику...

День осенью короток, не поспеешь оглянуться — уже вечереет. Все время, от зари до зари, Кастусь отдавал уче­никам, а вечерами писал. Писал много. Из Вильно просили присылать стихи, рассказы, юморески.

Кастусю доставляла радость его школа: за какие-нибудь два месяца ему многое удалось сделать. Сейчас в школе десять платных учеников. Это в основном дети железно­дорожников, да еще несколько ребят из Яблоновки и За­дворья. Трое своих: сестра Алена, братья Юзик и Михась. Всего тринадцать человек — ровно столько, чтобы поместиться на двух скамьях.

Учителю уже было ясно: двоих-троих ребят смело можно готовить к экзаменам за народное училище. Радовали и «перваки»: многие из них не знали даже букв, а теперь читали, как репу грызли. Особенно Гэля Качанович. Вот что значит уделять внимание каждому ученику каждый день, Да и на ребят нельзя было обижаться: хорошее рабочее настроение учителя передавалось и им.

Еще лучше шли литературные дела. Теперь в Вильно издавалась белорусская газета «Наша шва». На ее страни­цах охотно печатали Якуба Коласа, Дядьку Каруся, Томаша Булаву, К. Альбутского. Из редакции почему-то требовали, чтобы Мицкевич стихотворения подписывал одним псевдо­нимом, прозу — другим, а статьи и корреспонденции — третьим. Лишь позднее узнал Кастусь, чем диктовалась эта маленькая редакционная хитрость: пусть читатель думает, будто в газету пишет не один, а несколько авторов.

С жадной охотой, с каким-то внутренним горением, как когда-то в Пинковичах и Верхмене, просиживал он за сто­лом вечера, а порою и ночи. Писалось легко, писалось много. Стихи свои он давно выносил, над ними не надо было долго сидеть, они лились рекою прямо из сердца. В иных номерах газеты помещалось по два, а то и по три его материала. Это окрыляло молодого поэта. Правда, кое-какие наиболее сме­лые и острые стихотворения, как водится, попадали не в газету, а в редакционную корзину. Да что уж там! Это не смущало Кастуся, он переписывал их в отдельную тетрад­ку. Глядишь, когда-нибудь и пригодятся.

Дядька Антось, случалось, вечером доставал из-за по­толочной балки газеты, садился поближе к лампе и читал:

На камінку корч палае;

Каля печы дзед сядзіць,

Бацька лапці папраўляе,

Маці ніткі села віць...

Дядьку обступали дети, придвигалась с прялкой мать.

Читали не только стихи Кастуся, но и все интересное что было в газете.

Знакомые, соседи знали, что уволенный с работы учитель печатается в белорусских газетах. Одни поздравляли, расхваливали его стихи, другие посмеивались и язвили:

— Ха, нашелся мне поэт! Кому нужен этот белорусский язык?

Однажды на почте в Столбцах Кастусь схватился с та­мошним волостным писарем Малевичем.

— Учитель, интеллигент — и вдруг пишет по-деревен­ски,— начал писарь.— Не понимаю! Всякому образованно­му человеку чужда мужицкая речь.

— Глупости! Хочешь, я покажу всю механику того, как тебя вынудили отречься от языка отца-матери? Пришел ты в школу, заговорил по-белорусски — учитель тебя на смех. За четыре или, скажем, пять лет в школе слышал ты родное слово? Нет, не слышал! Потом поступил в семина­рию. А там тоже все наготове, чтобы вытравить из тебя белорусский дух.

— Ну и что с того?

— А то, что теперь ты не своими глазами смотришь на белоруса, не своими ушами прислушиваешься к его язы­ку. Тебе все время вдалбливали, что белорусский язык — мужицкий, хамский, и ты этому поверил. Почему поляк может читать по-польски, почему чех имеет свою чешскую книгу? Даже наш сосед украинец, которому тоже талды­чили, что его язык — хамский, читает теперь свои, украин­ские книги. Почему же белорус лишен права читать книжки и газеты на белорусском языке? Эх, браток ты мой! Сколько тебя еще нужно учить, чтобы ты стал человеком...

Пришел Кастусь в тот день домой и за один вечер написал статью «Беларуская мова ў казённай школе».

Елка в Смолярне

Перед самым рождеством Кастусь Мицкевич отпустил своих учеников на каникулы. Пусть все будет, как в настоя­щей школе. Да сказать по совести, они и заслужили право на отдых. Прилежно занимались в школе и дома делали уроки хорошо. Надо было чем-то вознаградить их старания.

Кастусь давно вынашивал мысль устроить для детей что-нибудь приятное и радостное. И вот сегодня, отпуская учеников по домам, он объявил, что 31 декабря в школе будет елка, торжественная встреча Нового года. Пускай каждый подготовится рассказать стихотворение о зиме, спеть песенку или станцевать. Хорошо, если девочки сде­лают по несколько игрушек.

Дети дома хвастали радостно:

— А у нас будет елка в школе. Будем встречать Но­вый год...

В лесничовке тоже хватило разговоров о елке, Михась и Маня поссорились и даже подрались из-за того, кому спать под елкой, чтобы подстеречь Деда Мороза, когда тот будет доставать из мешка подарки.

31 декабря Кастусь с Юзиком сразу после завтрака пошли в лес за елкой. Отшагали немало, зато набрели на ельник, где деревца были как на подбор высокие и стройные

— Вот эту,— показал Кастусь.

— Нет! Вон та лучше,— тащил его Юзик к елочке, припорошенной снегом.

Здесь, в лесу, на просторе, каждое деревце было по-своему хорошо собою. Насмотрели и вырубили самую-самую — ровную и красивую.

Едва Кастусь с Юзиком показались из-за кустов, как навстречу им высыпали ученики. Почти все были уже в сборе, каждый хотел поскорее начать наряжать елку, для каждого это была необыкновенная радость.

В классной комнате отодвинули к стенам стол и скамьи, дядька Антось принес загодя приготовленный кругляш с отверстием посередине, и елка заняла почетное место в центре класса. Малыши давно ждали этой минуты и тут же принялись помогать старшим. Правда, помощи от них кот наплакал, да что ты с ними поделаешь?!

Каждый норовил повесить свою игрушку на видном месте и добиться признания, что она лучше, красивее дру­гих. Алесь Прокопович прикрепил веточку с шишками так ловко, что казалось, будто эти шишки выросли на самой елке. Минут через десять деревце было не узнать: тут и ябло­ки, и самодельные петушки из разноцветной бумаги, и длин­ноногие аисты из желудей, и смешные человечки из всякого подручного материала.

Радость детей достигла высшей точки, когда учитель принес и высыпал на стол конфеты в пестрых блестящих обертках.

— Половину повесьте на елку, а остальные будем раз­давать в награду тем, кто хорошо выступит.

Дети расселись на скамьях. На табуреточке примо­стился дядька Антось и, посмеиваясь в ус, крутил цигарку. Мать в новой юбке и цветастой кофте, подперев рукой ще­ку, с умилением смотрела на детей. Здесь же, на скамье, рядом с матерью, сидели Юзя, Михалина и Алеся.