В тот же день Кастусь впрягся в работу: сразу после завтрака пошел подавать на воз снопы. Как ни спешили, удалось выхватить до дождя всего два воза жита. Сперва думалось, что туча, чуть свет показавшаяся из-за леса, пройдет стороной: она двигалась медленно, навстречу ветру и вроде бы забирала к югу. Но ветер, видно, переменился. Сначала слышался далекий гул. Он нарастал и нарастал. Гроза приближалась. Лес зашумел сердито и тревожно.

— Давай! Давай шевелись! — забегал дядька Антось вокруг воза.— Похоже было, что пронесет, да, видно, нет — влупит...

На скорую руку прижали воз гнетом. Кастусь взял в руки вожжи. Только бы поскорей влететь в гумно!

Молния змейкой пробежала над лесом где-то по ту сто­рону Акинчиц, потом небо сверху вниз пронзили трезубые вилы. Гром заставил содрогнуться всю округу, упали первые крупные капли дождя. Снова громыхнуло, на этот раз сов­сем близко, и тут же полило как из ведра.

Кастусь стоял в гумне и смотрел, как неистовствует небо. Он с малых лет любил животворные летние грозы, их красоту и мощь, любил наблюдать, как после грозы ожи­вает и хорошеет все в природе.

Он, крестьянский сын, хорошо знал цену дождевой капле. Все его детство прошло здесь, на песчаной наднеманской земле, всегда жадно ждавшей дождя. Будут дож­ди — будет хлеб на столе, не будет дождей — не будет ни хлеба, ни ягод, ни грибов, ни орехов, ничего не вырастет в саду и огороде. Казалось бы, только-только сошел снег, в земле еще полно влаги, однако трава начинает расти лишь после первых весенних дождей. Пройдут майские грозы с громом и молнией — забелеют скромные цветочки земляни­ки, первый раз пропоет соловей. Пройдет дождь — хлеба выбросят колос... Дождь — это урожай, достаток в хате хлеб на столе, копейка в кармане.

Особенно любил Кастусь наблюдать грозу ночью, когда молнии полосуют небо, а далекие раскаты грома сливаются в дивную музыку-канонаду. Его приятно удивляло, что всякий раз гроза начинается по-своему. Иногда, ка­жется, и ветер не ахти какой, и гремит так себе, а выйдешь назавтра в лес — выворотней не счесть. Одна ель, вторая лежат на боку, а там, глядишь, целая полоса верхушками припала к земле. В другой раз, бывало, беснуется ветер, рвет крыши, грохочет беспрестанно, молнии не угасают ни на миг, полыхает, кажется, все небо. Дядька Антось снова и снова выходит на крыльцо поглядеть, как бы, не ровен час, чего не стряслось. Пройдет гроза, а лес тихо и торже­ственно шумит — шу-шу! — словно ничего и не было тут ночью: нигде ни бурелома, ни выворотней, лишь приятно пахнет умытым листом да смолой.

Сегодня лило часа два. В меру полыхало и гремело. Потом робко выглянуло солнце, а к полудню пекло уже немилосердно. Юзик, Михась и маленькая Маня играли на дворе, бегали по теплым лужам. Кастусь тоже закатал шта­ны и бросился вдогонку за Юзиком. Юзик не поддавался, но и Кастусь не хотел отстать. Зрители — Михась с Ма­ней — криками подзадоривали братьев. На голоса вышел из гумна дядька Антось и тоже попросился в игру:

— Ну, кто со мной наперегонки? Манечка, ты? Юзик, подавай команду!

Дядька Антось подтянул порты, Маня встала с ним ря­дом. Юзик весело сверкнул глазенками и принялся быстро считать:

— Раз! Два!..

Малышка не дождалась команды, сорвалась с места и сразу на несколько шагов опередила дядьку. Тот на бегу забавно взбрасывал левую ногу и отставал все больше и больше: надо же доставить радость племяннице.

— Маня! Маня, ты первая!

— Дядька Антось, не отставайте! — кричали дети.

Где смех, там и грех. То ли Мане захотелось посмотреть, на сколько отстал дядька, и она обернулась, то ли просто так поскользнулась на мокрой траве, глядь — малышка уже сидит посередине лужи. Дядька подбежал, помог пле­мяннице встать, а когда та захныкала, взял на руки:

— Ты же меня обогнала. Как есть одолела! Мчалась, что та молоденькая телочка...

На крыльце показалась мать, покачала головой, улыб­нулась и пошла в хату.

Кастусь еще дважды пробежал наперегонки с Юзиком. Все это принесло ему долгожданное равновесие, душевный покой, разогнало тревогу, долго лежавшую камнем на сердце. А главное, как-то само собою получилось, что от­пала нужда объяснять матери, почему он приехал домой, расстался с учительским местом. Поначалу ему думалось, что мать расплачется и тогда придется оправдываться пе­ред нею, доказывать, что он не мог поступить иначе, что душою рвется к делу, к борьбе за лучшую долю для наро­да. Разве мог он остаться в стороне, когда все его товарищи-учителя собрались, чтобы сказать слово в защиту своего человеческого достоинства? За четыре года он сполна отведал не такого уж сладкого учительского хлеба, поработал в трех школах, пожил в трех деревнях. И всюду одна и та же беда, одни невзгоды, всюду безземелье, а заработать какую ни есть копейку мужику в Люсине или в Верхмене негде. Мальчишки тянутся к школе, хотят учиться грамоте и де­вочки, но в хате нет лишнего гроша, чтобы справить шко­ляру сапоги или свитку. Ученики осенью и зимой ходят в родительских обносках, давятся пустой похлебкой, часто болеют, пропускают уроки.

Четыре года работы в школе убедили Кастуся, что де­ревня пробуждается. Взять те же события с петицией Скирмунту. Никто не подбивал пинковичских крестьян, они сами пришли к мысли вернуть свое право на сервитутыые земли и двинулись было всем миром в Альбрехтово. Мо­жет, и не прав был Кастусь, что предложил им не идти всем вместе, а послать своих представителей с петицией. Воз­можно, явись они толпой в имение, Скирмунт испугался бы и удовлетворил их требования. Кто знает, как оно лучше...

Под вечер пришел из обхода Владик.

— Бери в помощники,— и в шутку и всерьез сказал Кастусь.— Другой службы, видно, мне теперь не дадут.

— Ничего, хлеба и бульбы хватит. А к хлебу да бульбе вот что есть! — Владик высыпал из лесниковской сумки дюжину черноголовых боровиков.

Грибы оказались искушением, против которого Кастусь не смог устоять. В воскресенье он не пошел в Миколаев­щину, где хотел повидаться со знакомыми хлопцами, а вмссте с Юзиком и Михасем двинулся по грибным боровинам. Втроем набрали лукошко, но было ясно, что по-настояще­му грибы еще не высыпали. Да и не было в Смолярне таких добычливых местечек, как в Альбути. Потом набежали до­машние хлопоты. И только через неделю Кастусь повидался с Сымоном Самохвалом.

Пошел в Столбцы на почту. Может, от кого-нибудь есть письмо? Писем не было. Вышел на крыльцо и задумался: идти в Миколаевщину или отложить на другой день? Вдруг видит: ссутулив спину, идет Самохвал.

— Эй, Имбричек, обожди!

«Имбричек», что по-польски означает чайник для завар­ки, была семинарская кличка Сымона.

Тот остановился, обернулся и радостно приветствовал друга. Не сговариваясь, свернули к шинку Шварца.

— Приехал и не показываешься, — корил Кастуся по дороге Сымон.— Рассказывай, как живешь, что думаешь делать, где зимовать. Я, признаться, нос повесил. Тоскливо одному.

Самохвал поделился новостями. Сенкевич сбежал не один — с ним Ничипор Янковский. Из Германии было от них письмо, обещали написать на имя следователя, что всю вину берут на себя.

Кроме того, Сымон поведал, что стражник из Сверженя Осип Климович, приезжавший разгонять съезд, 10 июля утонул в Немане, а станового пристава Гаврилова уволили со службы за то, что испугался мужиков и не арестовал учителей.

— Ты же, видно, не знаешь еще, какой трофей достал­ся Сенкевичу в ту памятную ночь? Нашел Алесь возле школы нагайку: потерял кто-то из стражников, когда гарце­вал под окнами. Сенкевич сказал, что возьмет ту нагайку с собой, чтобы показать всему миру, чем просвещают учителя в России,— закончил Сымон.

После этого Кастусь с Сымоном встречались часто и не давали друг другу падать духом. Но вот разъехались осталь­ные учителя из Миколаевщины по своим школам, и Сымон как-то сразу опять повесил свой нос-чайничек.

— Что ни говори, Старик, а лучше работать где-нибудь в школе, чем слоняться безработным огарком.

Это словечко — «огарок» — пустил в ход кто-то из от­страненных от работы учителей.

Чем мог утешить друга Кастусь? У самого на сердце кошки скребли.

Прошла еще неделя. Однажды прибегает Самохвал ра­достный и возбужденный.

— Уж не получил ли ты, брате, назначение на рабо­ту? — спросил Кастусь.

— Получишь и ты, если пошлешь вот такое обраще­ние,— сказал Сымон и протянул Кастусю напечатанный на гектографе листок.

Сидя в своих Кореличах, Яков Безмен развернул сме­лую печатную деятельность. Его рукой было написано:

                               «Ваша Милость!

Временное бюро Минской группы учителей просит Вас неотложно подать прошение о переводе Вас в другое учи­лище, так как занятое Вами место учителя ............. объявлено под бойкотом. О своем отказе от места собла­говолите объявить в минской газете «Голос провинции». Товарищеская солидарность требует этого. Вам дается три дня сроку. Если Вы не согласитесь, против Вас будут при­няты суровые меры.

                               Временное бюро Минской группы Учителей»

— Как? Здорово? — радостно потер руки Сымон. — На твое место в Верхмень приехал... Посмотрим, кто при­ехал. Ага, Александр Белозерчик. Пошлем ему этот гроз­ный ультиматум, он и ручки кверху...

— Ты думаешь? — без особого энтузиазма сказал Кастусь.— Ой ли! Послать-то можно. А испугается ли этот Белозерчик, еще неизвестно. Что это за суровые меры? Хо­тел бы я спросить у Безмена, что он имеет в виду. Однако была ни была — пошлем. Только ты своею рукой напиши мои фамилию и адрес на конверте. Должна же быть хоть какая-то конспирация.

Школа

Друзья виделись если не каждый день, то два-три раза в неделю. Не явится Сымон в Смолярню — Кастусь шпа­рит в Негертово. А то встретятся в том же шинке у Шварца, закажут пива с воблой и просидят полдня. Самохвал даже несколько раз оставался ночевать в лесничовке: осенний день короток, а тащиться впотьмах по грязи в дырявых сапогах кому же охота. Случалось и Кастусю раз-другой заночевать в Негертове, если были какие-нибудь новости, которые требовалось обсудить сообща.

Лягут, бывало, хлопцы и давай вспоминать семинар­скую жизнь и учительскую работу. Наговорятся и нахохо­чутся всласть.

— Помнишь, как я Михайловского ввел в гнев? — на­чинал Кастусь.— Хоть раз да вышел из себя Павел.

— С железной выдержкой был хлопчина,— соглашался Сымон.— Где он работает? В школе?

— Не знаю. Возможно, в чиновники куда-нибудь по­дался. За один почерк его в любую канцелярию возьмут. А где Зеневич? Как-то я ему свое стихотворение прочитал и сказал, что это, мол, Лермонтов. Как Зеневич хвалил его! И глубина мысли, и музыка строки... А в другой раз стихи Лермонтова выдал за свои. Ловко он положил Лермонтова на обе лопатки: и то худо, и мысль не совсем ясная...

Друзья отдавались воспоминаниям и говорили о про­шлом, ибо настоящее не радовало. Правда, Безмен слал из Кореличей бодрые письма и обнадеживал, что дирекция-де народных училищ скоро призовет их на работу, как недавно пригласила уволенных учителей Ивана Лапцевича и Алек­сандра Райского. Ждали хлопцы, если не праздника на сво­ей улице, то хоть какого-нибудь просвета, проблеска на­дежды. Но все было тщетно.

Не приносила никаких новостей и газета «Голос про­винции»: никто из учителей не отказался от назначения на место, объявленное под бойкотом. Оставалось одно: ждать приглашения на следствие, ждать, как вол обуха. Это тягостное и неопределенное ожидание было, может быть, хуже уготованной им кары.

Однако и среди самой хмурой осени выпадают светлые дни. Как-то Кастусь примчался в Негертово и прямо в гумно, где Сымон с отцом молотили жито. Таким радостным и оживленным Самохвал не видел друга давно.

— Ну, уж ты-то, Старик, точно назначение получил,— шагнул ему навстречу Сымон с цепом в руке.— И, видно, угодила тебе дирекция, коль так сияешь...

— Назначение не назначение, а вот погляди,— показал Кастусь другу большой конверт и достал из него листки с печатным текстом и рисунками.

— Белорусская газета? — удивленно поднял глаза Сымон, пробежав первую страницу.

Да, это были два номера белорусской газеты «Наша доля». Кастусь получил их вчера из Вильно. Редакция при­слала ему номера от 1 и 15 сентября 1906 года. Самые пер­вые! Жаркое, непередаваемое волнение охватило Кастуся. Читал не спеша, внимательно обдумывал и взвешивал каж­дое слово, некоторые места прочитывал вслух: «Што будзе далей?.. Так пытаюцца мужыкі ў сваіх курных хатах, так пытаецца працавітая бедната і, з трывогай і надзеяй паглядаючы ў заўтрашні дзень, чакае таго вялікага моманту, калі сонца свабоды засвеціць і над нашым абяздоленым краем... Цяпер бунтаўшчык увесь стомільённы цёмны галодны народ».

Белорусское слово в газете, сам выход белорусского периодического издания — уже это было радостной неожи- данностью. Но Кастуся ждала и другая радость: на седьмой странице первого номера «Нашей доли» он вдруг увидел свое стихотворение «Наш родны край», а под ним, как и бы­ло договорено, стояла подпись «Якуб Колас». Это стихотворение и кое-что еще он оставил в Минске, когда наведывался туда еще из Верхменя. Значит, дошли его стихи до виленской редакции!

Кастусь вглядывался в газету и все не мог поверить, что это его стихотворение. Напечатанное, оно, кажется звучит как-то по-иному, более складно и красиво. Вроде и не он писал! Стал читать дальше и во втором номере об­наружил свое стихотворение «Асенні вечар» и рассказ «Слабода».

Признаться, давно уже Кастусь не переживал такой бурной радости. Труды его не пропали втуне, а пошли в широкий свет. Что еще нужно поэту? Если б не поздний час, он еще вчера помчался бы к Сымону похвастаться...

— С тебя, браток, магарыч! — радовался и Самохвал.

— Погоди, погоди, если повезет, еще и Карусь в лаптях в пляс пойдет,— загадочно сказал Кастусь.— Ну, а какие у меня еще новости? Ни за что не угадаешь. В Смолярне школа будет! Не веришь? Правда, учеников наби­рается не так-то много. Однако на хлеб заработаю, зима скорее пройдет, а там, как говорится, бог батька...