Багачы і панства,

Нашы «дабрадзеі»!

Мы на суд вас клічам,

Каты вы, зладзеі!

Съезд и после съезда

Перед самой пасхой пришло в Верхмень письмо от Сенкевича. Алесь приглашал друга приехать на праздники в Миколаевщину. Внизу была приписка с восклицательным знаком: «Старик, надо непременно встретиться!» Если уж Бас, вообще не любивший писать писем, все-таки написал, это могло означать одно: какое-то важное и срочное дело требовало, чтобы Кастусь навестил родные места. Правда, в приглашении и не было особой нужды: Кастусь с самой осени не видел своих, Юзик с Михасем тоже рвались до­мой. Да и пора им уже было браться за пастушеский кнут. Так что, если бы и не Алесево письмо, Кастусь все равно поехал бы домой и, конечно же, заглянул бы в Мико­лаевщину. А уж теперь и подавно!

Сам Сенкевич уже второй год работал в родной деревне. То ли закинул где-то словцо отец — церковный староста, то ли просто ему повезло, но Алесь получил назначение в Миколаевщину. Теперь он блаженствовал дома: жил на отцовском столе, а свои деньги пускал на книги, так как собирался податься дальше в науку — сдать экзамены за гимназию и поступить на медицинский факультет. Отец это намерение сына одобрил и всячески помогал ему.

В первый день пасхи Кастусь пошел в Миколаевщину и сразу же заглянул к Сенкевичу. Мать сказала, что Алесь с Ничипором Янковским куда-то пошли, возможно, в школу. Кастусь тоже туда — на двери замок, завернул к Яське Базылёву — и там нет. Хотел уже пойти к Петрусю, который не раз корил племянника, что обходит дядькину хату и тут видит — валит со стороны корчмы целая компания учителей и местных хлопцев, а с ними Алесь и Ничипор. Встретились шумно и радостно.

— Как ты там, Старик, пинское болото отвоевывал у Скирмунта? — с иронией спросил Тимофей Комаровский.

— Отвоевывал помаленьку и пока что вышел сухим из воды,— ответил Кастусь. И, напоминая давнишний раз­говор, весело добавил: — В карты не играл и в церковном хоре не пел. В дальнейшем тоже не собираюсь сидеть сид­нем, как некоторые...

— Посмотрим, надолго ли у тебя хватит пороху. Хдопцы, прошу ко мне в школу! — бросил клич Алесь.

Школа, как и прежде, когда впервые ступил на это крыльцо Кастусь, выглядела тоскливо и убого. Стену справа от крыльца выперло, не помогли никакие плотницкие ухищ­рения, ступеньки истлели, и вместо них лежала суковатая колода. Не лучший вид имела хоромина изнутри: пол в дырах, стены облезли, потолок в черных пятнах — крыша текла.

— Э-э, браток,— сказал Алесю Кастусь,— моя школа в Верхмене имеет вид получше.

— Что ж ты хочешь,— ответил Сенкевич,— построили еще в 1868 году и, можно сказать, ни разу не ремонтировали. Сулятся в волости, да никак у них руки не дойдут.

Алесь отпер дверь в свою комнатушку, потом сбегал домой и принес пирог, кусок полендвицы и еще то-се. Хлоп­цы повеселели и смело завели:

Разбурым крэпасці і троны,

3 астрогаў мы саб’ём замкі,

3 парфіры царскай залачонай

Пашыем мы сабе парткі.

Пели «Слезами залит мир безбрежный» и «Замучен тяжелой неволей», потом Сенкевич предложил:

— А теперь попросим Костика Мицкевича, чтоб почи­тал нам свои стихи. Давай, Старик!

Кастусь встал, обвел хлопцев глазами, усмехнулся и начал:

Льецца Нёман паміж гораў,

Поўны сілы і красы,

У далёкія прасторы

Гоніць воду праз лясы.

Перарэзаў край ты родны

Беларуса-мужыка...

О, наш чысты, наш свабодны

Нёман, быстрая рака!..

Стихотворение про Неман очень понравилось, все при­нялись просить:

— Еще что-нибудь, Старик!

— Давай, Кастусь!

— Не взял тетрадки со стихами, хлопцы.

— Не прибедняйся!

— Здорово! Молодчина, Мицкевич! — шумно высказы­вал одобрение плотогон Николай Стома.

Кастусь прочел еще несколько стихотворений и закон­чил строками, которые пришли накануне в дороге и словно специально предназначались для их компании:

Ўстаньце, хлопцы, ўстаньце, браткі!

Ўстань ты, наша старана!

Ўжо глядзіць к нам на палаткі

Жыцця новага вясна.

— Ура Старику! — Хлопцы подкинули Кастуся под са­мый потолок.

— Братцы, отпустите живым,— взмолился тот,— если хотите, чтоб еще что-нибудь написал.

Разговор зашел о том, чтобы летом всем учителям со­браться и основать революционный учительский союз. Мно­го говорилось о роли и месте учителя — черного вола на ниве народного просвещения — в нынешней жизни деревни. Во многих русских губерниях учителя создавали профес­сиональные союзы, готовились к общественной деятель­ности.

— Ясное дело, мы должны присоединиться ко Всерос­сийскому учительскому союзу,— говорил Ничипор Янков­ский из Столбцовской школы.— И надо думать, мы не огра­ничимся чисто профессиональными задачами.

— Настало такое время,— поддержал коллег Ка­стусь,— что учителю просто нельзя оставаться в стороне от сельской жизни, если он не хочет лишиться связи с на­родом. Что сказали бы крестьяне, откажись я написать им петицию? Как я смотрел бы в глаза своим ученикам, читая в них: «Наш учитель струсил, побоялся начальства».

Дружеская беседа тянулась далеко за полночь. Остались в школе только Алесь, Ничипор и Кастусь. Они говорили открыто и смело и, конечно, не догадывались о том, что произойдет здесь, в этой самой комнатушке, через три ме­сяца...

А произошло, если сказать коротко, вот что.

Друзья договорились собраться в Миколаевщине на сходку 25 июня (позднее сбор перенесли на 9 июля). Конспиративного опыта ни у кого не было. Ехали учителя целыми группами, кто восьмого вечером, а большинство девятого утром. Иван Федоров прикатил на велосипеде. О человеке, ехавшем на двух диковинных колесах, было разговоров по всей округе на целую неделю! Если бы собирались только местные учителя, из Миколаевщины, ничего бы странно­го — едут хлопцы на лето к родителям. А то ведь шли и ехали люди незнакомые. О том, что это именно учителя, можно было догадаться по их одежде: не крестьяне, но и не настоящие господа. Чего они едут? Куда? Сверженский волостной старшина Осип Сенько сразу смекнул, что учи­теля затеяли какую-то крамолу, и доложил земскому. Тот отдал приказ местному становому приставу — «накрыть» злоумышленников. Приказ запоздал: учителя успели про­вести сходку на берегу Немана и возвратились в Миколаевщинскую школу. Пока секретарь сходки Александр Райский написал протокол, а учителя подписали его, время зашло за полночь. Выставленные для безопасности посты на ночь глядя снялись. Тут-то и прискакали конные страж­ники во главе со становым приставом Гавриловым и уряд­ником Кобяком и окружили школу.

Учителя были в Алесевой комнатушке, когда туда во­рвался урядник и схватил лежавшие на столе протокол и другие бумаги. Произошло это настолько неожиданно, что никто не успел опомниться.

Однако немного погодя в ночной тиши раздалось тре­вожное:

— Бом-бом! Бом-бом!

Кто-то догадался влезть на церковную звонницу и уда­рить в колокол. Мужики, как на пожар, примчались с ведра­ми и баграми к школе и взяли стражников в кольцо. Толпа воинственно гудела:

— Кто вас просил сюда, архангелы?

— Уносите ноги, а не то ребра посчитаем!

Враждебность сельчан по отношению к стражникам спасла учителей от ареста. Становой пристав со своими вояками задал драла из деревни. Время было беспокойное, с народом лучше не задирайся.

На следующий день утром не в самом лучшем настрое­нии учителя разъехались по своим школам. Каждый по­нимал, что за случившееся придется нести ответ. У дирек­ции народных училищ разговор короткий: волчий билет в зубы — и помалкивай! Однако, пряча тревогу и беспокой­ство, они утешали друг друга:

— Главное — не падать духом.

— А ты, Старик, напиши о том, как учителя на съезд собрались и что из этого вышло.

— Как их, что слепых котят, схватили за шкирку,— самокритично заметил Александр Райский.

— Чтобы в другой раз были умнее,— добавил Иван Федоров.

— ...и не ездили на нелегальный съезд на велосипеде,— закончил Сымон Самохвал.— Этаким способом очень легко привести за собою шпиков.

Возвратился в свой Верхмень и Кастусь. Сразу потя­нуло на стихи. По горячим следам он принялся сочинять поэму про учительский съезд. Подсыпал соли и перцу, юмо­ра и иронии. Настроение было воинственное, писалось легко и споро.

Кастусь открыл в своем характере одну немаловажную черту. Когда над ним нависает угроза, собираются темные тучи, в нем словно натягивается какая-то струна, он испы­тывает прилив энергии, бойцовский азарт. Тогда ничто не страшно, тогда он может схватиться с любой напастью, с любым противником, что встанет на пути. Такое настроение было у него в Пинковичах. Явилось оно и сейчас, когда стало ясно: второй раз прощения ему не будет, за участие в съезде придется отвечать. Ну и пусть! Не страшно, никакие ветры и бури не согнут его. Только в борьбе человек зака­ляется, набирается сил. Жизнь — это бесконечная схватка за свое человеческое достоинство, за большую человече­скую правду. По земле надо шагать смело, идти вперед, одолевая препятствия. Только тогда ты добьешься победы, придешь к цели, увидишь желанные дали.

Предчувствия не обманули: вскоре он получил через волость извещение, что дирекция народных училищ Мин­ской губернии увольняет его с должности. Мотивировки никакой. Все и так понятно. Известие это Кастусь встретил довольно спокойно. Что ж, ничего иного он и не ждал. Зато кончилась неопределенность. Теперь ясно, что делать: надо собирать манатки, сдавать школу — и в путь. Куда? Пока что домой, в Смолярню, а там будет видно.

Дома

В самую жатву Кастусь вернулся в Смолярню. Мог бы еще чего-то выжидать, да не резон: в хозяйстве горячая пора, а он будет бить баклуши. Надо зарабатывать на хлеб, ибо, если учительского места не дадут, где ты еще при­ткнешься на зиму, как не возле своих?

Кое-кто из учителей уже готовился в дорогу к месту службы, а у Кастуся получилось так, что он возвращался домой. Выехал из Смолевичей, когда день уже шел на убыль, и к вечеру, без пересадки добрался до Столбцев. По перрону расхаживал местный почтовик — молодой белесый чинов­ничек Иван Павлович, по прозванию Цвилый.

— Мое почтение! — весело приветствовал он Кастуся.

Тому не хотелось вступать в разговоры, и он даже не задержался возле Цвилого.

Когда Кастусь дотащился с поклажей до Смолярни, во дворе он застал одного дядьку Антося. Все остальные уже спали. Племянник с дядькой крепко обнялись и трое­кратно расцеловались.

— Мы уже и так думали, и этак. Не показываешься, не пишешь. Не махнул ли и ты, как Сенкевич...

— Куда махнул?

— Да подался, сказывают, за границу.

Это была новость. Кастусь, правда, знал, что кое-кто из участников съезда собирался уехать за океан, искать там спасения от царского суда. Об этом писал ему намеками Яков Безмен.

Учитель Тумиловичского народного училища на Борисовщине Безмен давно был под надзором полиции как ак­тивный член Кореличской организации РСДРП. В подго­товке съезда он сыграл главную роль, но сам на организа­ционную сходку не поехал, так как власти следили за каждым его шагом. Яков боялся притащить за собою в Миколаевщину «хвост» — шпика. Однако, хотя он на съезде и не присутствовал, дирекция отстранила его от должно­сти, и Безмен теперь жил в родных Кореличах и забрасывал друзей письмами. Он пользовался при этом своеобразным шифром, подписывался псевдонимами — Столыпин или Джон Стюарт. Умел и любил он насолить начальству.

Кастусю не верилось, чтобы кто-то из знакомых отва­жился на такой шаг: все бросить и податься в чужие края. И вот смотри-ка ты, Бас! Хвалить его за смелость и реши­тельность или бранить, что бросил друзей в беде? Значит, есть реальная угроза расправы, коль Алесь ударился в бега. Хлопец он не глупый, разбирается, что к чему.

— Не хочешь вечерять, так хоть простокваши выпей,— принес дядька Антось горлачик из погреба и, помолчав, сказал: — Тут тебя что-то урядник спрашивал. Да и Абрицкий все интересуется: где ты да что с тобой.

Лег Кастусь в гумне, однако долго не мог уснуть. Не отпускали думки о дальнейшем житье-бытье. Что делать? Может, податься в Псковскую губернию? Там, говорят, нужны сельские учителя. А еще бы лучше поехать в Прагу: чехи принимают украинцев и белорусов в свой университет. Но где возьмешь денег, чтобы там учиться?

Он встал, вышел из гумна, сел на дубовую колоду. Ночь была душная. Легонько тянул густой теплый ветерок, доно­сил запахи сена, спелых колосьев и смолы-живицы. «Не к дождю ли?» — поднял Кастусь глаза.

Небо все в звездах. Одни сияют ярким зеленоватым светом, другие едва поблескивают на темном небосклоне. Долго Кастусь сидел как зачарованный, любовался чудной летней ночью. Спать пошел перед рассветом.

Разбудили его раскаты грома. Кастусь заторопился в дом, поздоровался с матерью. Она уже давно хлопотала у печи. Честно говоря, Кастусь чувствовал себя виноватым перед нею. Мать, все домашние ждали от него подмоги. Останься он при службе, и здесь было бы легче. К примеру, всю прошлую зиму с ним жили Юзик и Михась: не так тесно было за столом в лесничовке. А семейка-то, слава богу, изрядная. Хлеба и к хлебу только давай. Еще и одежду надо справить, обувку. Девчата подрастают, как им без на­рядов? А где все это возьмет бедная вдова? Ну, ведется еще кое-какая копейка за проданную землю, так на нее, на ту копейку, дырок хоть отбавляй. А он, бесстыжий, вместо того чтобы пособить матери, сам приехал на сиротский хлеб.

Чтобы хоть как-то оправдаться перед матерью, братьями и сестрами, иметь моральное право на кусок хлеба и ложку постной похлебки, Кастусь положил на стол двадцать пять рублей.

— Сынок, ты же теперь без службы,— тихо прогово­рила мать и вытерла фартуком слезу,— тебе самому деньги понадобятся. Мы у тебя ничего не просим.

— Нет, мама! Это будет моя доля, мой взнос в общий котел. Видно, придется зимовать с вами, если не подвернет­ся какой-нибудь службы. Такие вот делишки, как сказал бы дед Казимир...