Не пытайце, не прасеце

Светлых песень у мяне,

Бо, як песню заспяваю,

Жаль вам душу скалыхне.

Я б смяяўся, жартаваў бы,

Каб вас чуць развесяліць,

Ды на жыцце як паглядзіш,

Сэрца болем зашчыміць...

Нет! Кажется, он объективно оценивает свои белорус­ские стихи. Он видит не только их сильную сторону — насыщенность социальным содержанием, но и слабую — тематическое однообразие. Почему-то получалось, что по-русски он писал об одном, а по-белорусски — о другом. И сам замечал эту раздвоенность. Картины природы, не­ясные порывы и жалобы на одиночество и неустроенность, горечь несбывшихся надежд, размышления над жизнью и смертью — вот круг тем его стихотворений на русском языке. Многое в них было не столько подсказано собствен­ными переживаниями и ощущениями, сколько навеяно про­изведениями известных русских авторов. Порою он не заме­чал, что перепевает чужое, что его рукой водят Кольцов, Суриков или кто-то еще. Потому, видимо, в его пейзажной лирике не было конкретных картин и ярких деталей бело­русской природы, оригинальных поэтических образов и находок. Лишь в одном написанном по-русски стихотворе­нии он попытался рассказать про милую его сердцу Бела­русь, выразить извечную боль белорусского селянина:

Бедный край! Убогий край!

Болота да воды!

Сирота, мой бедный край,

Пасынок природы!

..................................

Где ни глянешь — то клеймо

Нищеты, страданья...

Носят панщины ярмо

Бедные крестьяне...

Однако молодой поэт сам чувствовал и понимал, что лучше, ярче и правдивее ему удалось сказать о горькой крестьянской доле по-белорусски. Живые наблюдения, глу­бокое сочувствие мужику придавали стиху соответственную эмоциональную окраску. В этих стихах не было ничего искусственного или поддельного, это была правдивая и искренняя песня скорби.

Знал он и о том, что его белорусские стихи с интересом слушали и переписывали не только семинаристы и препо­даватели, школьные учителя, но и крестьяне. Но Кастуся всегда заботило одно: удастся ли ему пустить свои стихи на родном языке в люди, в широкий свет? Суждено ли ему увидеть их отдельной книгой, хотя бы напечатать в каком-нибудь журнале или в газете? Надежды он не терял. Осо­бенно после того, как ему в руки попали белорусские книги петербургского и лондонского изданий. Пусть их мало, на пальцах можно перечесть, но есть же, значит, люди, кото­рые такие книги пишут. Вот бы повстречаться с ними!

Не так давно встреча едва не состоялась. В марте ны­нешнего года Кастусь наткнулся в газете «Северо-Запад­ный край» на сообщение, что некий Кастрицкий собирается издавать в Минске журнал на белорусском языке под на­званием «Палессе». А потом встретил делопроизводителя пинской канцелярии Федюка. Тот подает руку и спраши­вает:

— Слыхал, Мицкевич, что в Пинске будет издаваться газета «Палессе»?

— Я читал, якобы в Минске журнал такой будет вы­ходить.

— Нет! Говорят, в Пинск приезжает издатель.

Но не появилось то издание ни в Пинске, ни в Минске. А жаль...

...Лес за окном расступился, показались станционные строения. Кастусь растолкал задремавших братьев, стал одеваться: в Лунинце пересадка на поезд в Пинск. Оттуда рукой подать до Пинковичей, где его ждут дела, дела, дела...

Петиция Скирмунту

Как и следовало ожидать, осень 1905 года была богата разными политическими событиями. Пинковичский учитель Константин Мицкевич думать не думал, что волна кресть­янского стихийного движения захватит и его. И хотя он вовсе не собирался отсиживаться в школе, оставаться лишь наблюдателем того, как просыпается и поднимается на борьбу деревня, но уж никак не надеялся, что его имя будут склонять на все лады не только в соседнем Альбрехтове — имении помещика Сигизмунда Скирмунта, что оно дойдет до ушей директора народных училищ Минской губернии действительного статского советника Акаренко и даже до самого минского губернатора Курлова.

11 октября 1905 года железнодорожники Минска под­держали пролетариат Петербурга и Москвы. Началась зна­менитая октябрьская забастовка. Замерли паровозы на Мо­сковско-Брестской, Либаво-Роменской и Полесской доро­гах, на улицах Пинска появились казаки.

17 октября 1905 года царь издал манифест, в котором обещал народам империи демократические свободы.

Сосед Кастуся, казенный лесничий Бессараб, вечером следующего дня зашел поделиться новостями:

— Ну, Константин Михайлович, новая жизнь начина­ется. Теперь будут у нас и монарх, и своя конституция. Выходит, заполучим демократию на английский лад. Рос­сияне еще раз показали Европе, на что они способны.

— Дорогой Иван Прокофьевич,— не без иронии отве­тил лесничему Кастусь,— россияне многое сделали, а еще больше сделают. Но как вы думаете, отчего так раздобрился наш царь-батюшка? Не оттого ли, что зашатался его на­сест? А насчет хваленой свободы — поживем увидим, чего она стоит. Посмотрим, какой еще номер отколет Николашка со страху...

Как в воду смотрел. Через несколько дней дошла до Пинковичей весть, что в Минске на Привокзальной пло­щади полиция и солдаты стреляли в участников митинга. Было убито около ста рабочих. Вот тебе и свобода! Потом газеты принесли сообщения о расстреле и арестах в Витеб­ске, о забастовках в Гомеле, Гродно, Барановичах, Волковыске и других городах белорусского края. Не спала в шапку и деревня. Крестьяне делили панскую землю, хозяй­ничали в лесу. Ночью то тут, то там озарялось небо: горели помещичьи дворцы и имения.

После занятий Кастусь почти каждый вечер отправ­лялся в Пинск, заходил к знакомым или просиживал в библиотеке над столичными и минскими газетами, стара­тельно выуживая из них новости. В самом Пинске было тихо, не выходили на работу только железнодорожники, однако казачьи патрули разъезжали по улицам и днем и ночью.

Вот в эти-то дни небывалого общественного подъема в школе, стоявшей между деревнями Вишевичи и Пинковичи, собрались местные крестьяне, чтобы подписать пети­цию, адресованную помещику Сигизмунду Скирмунту, ко­торый, как уже говорилось, жил неподалеку в имении Альбрехтово. Требования крестьян были умеренными и не выходили за рамки законности: вернуть в соответствии с ме­жевым планом заливы, озера и болота с правом ловить рыбу и косить осоку, а также передать деревням Вишевичи, Пинковичи и Высокое около 80 десятин луга в урочище Гусак.

Мог ли пинковичский учитель Константин Мицкевич отказаться написать петицию? Требования предъявлялись не просто какому-нибудь мелкому панку, а самому уездному предводителю дворянства Скирмунту — известному на все Полесье земельному магнату, человеку, у которого вся мест­ная администрация была в кармане. Кастусь обо всем этом знал, но совесть не позволяла ему в такую ответственную минуту остаться в стороне, отсидеться в затишке.

Однако трезвый рассудок подсказывал, что известная доля осторожности не повредит. Чтобы не накликать беды на свою голову, Кастусь избегал в петиции резких выра­жений, придерживался межевого плана и лишь повторял требования, не однажды рассматривавшиеся в судебных тяжбах крестьян с паном Скирмунтом. Подумал он и о тех, кто подпишет петицию. Чтобы власти не искали за­чинщиков, не таскали тех, кто первым поставил подписи, учитель красным карандашом нарисовал круг, и крестьян­ские крестики и каракули разместились по нему таким обра­зом, что не было видно, кто первый, а кто последний: под петицией были не столбцы, а замкнутое кольцо подписей.

Этой своей наивной выдумкой он в какой-то степени выгородил крестьян, зато накликал гром на свою голову. Пан Скирмунт, получив петицию, тут же кинулся в Пинск и дал телеграмму минскому губернатору Курлову. Закрути­лось колесо государственной машины, пошла писать губер­ния! Естественно, виноватым оказался тот, кто написал петицию.

Земский начальник 4-го участка Пинского уезда, куда входила Пинковичская волость, граф де Шамбарант, уже знавший о петиции от самого владельца Альбрехтова, 24 но­ября 1905 года получил телеграмму-приказ минского гу­бернатора провести дознание по этому делу на месте и уста­новить вину учителя Мицкевича. У земского начальника в эти дни дел хватало, и он подключил себе в помощь но­вого инспектора народных училищ Пинского уезда коллеж­ского асессора Русецкого.

Как и его предшественник инспектор Кедров, умерший от туберкулеза, Григорий Антонович Русецкий был воспи­танником духовной академии, имел даже степень кандидата богословия. Он успешно закончил академию и мог рассчи­тывать на высокий церковный сан, не забрось его судьба в какое-то нелегальное вольнодумное студенческое обще­ство. Трудно сказать, что тут было виною: то ли ветры вре­мени, то ли его демократическое происхождение (отец был дьячком на Игуменщине). Руководитель их кружка угодил в Сибирь, некоторых студентов исключили из универ­ситета, а Русецкого упекли учителем на Полесье, в Пин­скую гимназию. Умный и начитанный, Русецкий за пять лет дослужился до должности исполняющего обязанности ди­ректора гимназии (грехи молодости держали за полу и за­тягивали назначение на пост директора). Ничего удиви­тельного, что после смерти Кедрова весной 1905 года ва­кантную должность, на радость всем сельским учителям уезда, занял Григорий Антонович.

***

Вторая половина ноября в том году выдалась морозная, но солнечная. Из ночи в ночь держались небольшие мо­розцы, а днем было тихо и по-осеннему красиво. Природа словно отдыхала после трудовой осени и готовилась встре­тить зиму, которая была на подходе. К исходу месяца уда­рил настоящий мороз и сковал все в округе: болота, Пину, озера, припятские заливы и, наконец, саму Припять.

Полешуки со дня на день ждали снега, ждали санного пути, чтобы ехать на болота за сеном. Ждали они также и ответа на свою петицию. Надеялись, что теперь-то, в пору всеобщего подъема, удастся наконец вырвать у Скирмунта сервитутные земли. С тревогой в сердце ждал дальнейшего развития событий и Кастусь. Он знал, что от того, как по­вернутся дела во всей стране, зависит успех их затеи с пе­тицией, зависит и его собственная судьба. Если волна на­родного гнева будет нарастать, то Скирмунт станет более сговорчивым. Если же полиция и казаки возьмут в узду народ, то и ему не будет прощения. Кастусь знал, что зем­ский начальник дважды вызывал в Пинск волостного стар­шину Александра Лоя, вызывали на допрос Сымона Крищука и других крестьян. Самого же его никто не тревожил. Это настораживало и беспокоило.

В тот день, 26 ноября, Кастусь встал, как всегда, рано, выглянул в окно и ахнул: все белым-бело. Ночью выпал снег. Шел он и утром. Во время уроков Кастусь не раз ловил себя на том, что в каком-то раздумье вглядывается в полет снежинок за окном и забывает, где он и что с ним. Лишь ко­гда говор в классе переходил границы дозволенного, он спохватывался и продолжал урок.

Отпустив учеников по домам, Кастусь наскоро переку­сил и собрался в Пинск. Оделся, вышел на крыльцо и тут увидел: к школе подъехал и остановился городской извоз­чик. Из рессорной брички вылез высокий стройный мужчина в рыжей меховой шапке и в черном пальто с таким же ры­жим воротником. Кто бы это мог быть? Однако недолго терялся в догадках: не столько узнал, сколько сообразил, что в школу пожаловал сам Русецкий.

Инспектор подал учителю руку (его предшественник Кедров до такого демократизма не снисходил) и попросил показать школу.

— Прошу вас, Григорий Антонович, проходите, разде­вайтесь,— пригласил нежданного гостя Кастусь.

— Вы, Константин Михайлович, куда-то собрались? Не в Пинск?

— В Пинск.

— Ну, тогда я взгляну на вашу школу, а потом вместе поедем в город. По дороге и поговорим.

Гость держался официально, но без высокомерия: про­шел в классную комнату, просмотрел записи в журнале, спросил, сколько учащихся по списку и сколько из них хо­дит в школу. Потом они сели в бричку и поехали. Русецкий довольно долго молчал, потом начал с гневом:

— Что вас вынудило, Константин Михайлович, напи­сать эту злополучную петицию? Задумались вы о том, что вам угрожает? Да и вообще, какое вам дело до того, что мужикам, видите ли, чего-то не хватает... Ваше дело учить грамоте детей — и всё. Остальное вас не касается!

— Уважаемый Григорий Антонович, я же народный учитель,— спокойно ответил Кастусь, нажимая на слово «народный».— Народ попросил меня написать петицию и принес межевой план, из которого явствовало, что указан­ные земли являются сервитутными, то есть принадлежат крестьянам, а не пану Скирмунту. Мог ли я отказать? Кто же им напишет? Волостной писарь, дьячок или лесничий?

— А что было бы, если б вы не написали петицию?

— Как знать. Возможно, крестьяне во власти гнева сожгли бы панское имение в Альбрехтове. Сколько их го­рело...

— Остановитесь! — велел Русецкий извозчику и вылез из брички.— Мы пройдемся немного пешком.

Слез и Кастусь. Он пока еще не понимал, куда клонит господин инспектор. Когда извозчик отъехал, Русецкий заговорил снова:

— Итак, что было бы, если бы вы не написали петицию?

— Крестьяне могли бы подпустить пану Скирмунту петуха. Зла и обиды у них было сверх всякой меры.

— Стало быть, ваша петиция спасла Альбрехтово! — возбужденно произнес Русецкий.— Это ваш спасательный круг! Вы понимаете это или нет? Хватайтесь за эту идею, и она, только она может помочь вам в сложившейся ситуа­ции. Слышите, Константин Михайлович?

Кастусь не ждал такого оборота. Кто мог подумать, что инспектор подскажет ему столь остроумную и поистине спасительную мысль! Он прикинул и так и этак: да, можно уцепиться за предложенную соломинку.

— А теперь расскажите, Константин Михайлович, как все было,— попросил Русецкий.— Это не допрос, не дозна­ние, я просто хочу знать все обстоятельства, чтобы при слу­чае помочь вам.

Когда инспектор с учителем шли улицей Вишевичей, им навстречу попались три пинковичские подводы. Кресть­яне доброжелательно поздоровались. Русецкий усмехнулся:

— Видимо, местные жители вас любят, а вот с началь­ством не больно-то ладите. Известно ли вам, Константин Михайлович, что в уезд поступило уже два заявления: про­сят, чтобы вас перевели в другое место.