Однажды Миша не пришел в школу. Не было его и на­завтра, и еще через день. Спросил у учеников, что с ним.

— Заболел,— ответили дети.— Горячка.

Кастусь решил навестить своего лучшего ученика. Но где он живет?

— Я скажу где,— встал из-за парты Иван Железный.— Через две хаты за нашей.

— А я не знаю, где ты живешь.

— Нашу хату легко найти,— не сдавался Иван.— У нас на крыше буська.

— Бусел? — догадался Кастусь.— Аист?

Во перемены учитель заглянул в дом к Занько. Довольно многочисленная семья садилась обедать, и хо­зяин стал приглашать Кастуся.

— Нет-нет! Спасибо! Это я пришел посмотреть, как тут Миша.

Оба окна в хате уже были завешены на зиму соломен­ными матами, и Кастусь не сразу разглядел, где же его ученик. А тот лежал на печи, укрытый стегаными одеялами, и тихонько стонал. Видно, ему было худо.

— Ну, хлопче, когда же ты в школу придешь?

— Не знаю,— ответил мальчик и заплакал.

Придя домой, Кастусь достал из ящика стола порошки, немного липового цвета и сушеного листа малины. Все это Иван Железный отнес вечером Мише.

Через три дня Миша Занько как ни в чем не бывало си­дел за первой партой и старательно выводил буквы на своей грифельной доске. В тот же вечер Мишина мать принесла учителю кусок сала — за лекарство и внимание к ее сыну.

— Ничего не возьму! — наотрез отказался Кастусь.— Пусть будет Мише.

— А мой ты наставннчек, а мой соколик! — пустила слезу женщина.— Что ж вы такой? Вы к нам с добрым серд­цем, а мы разве не люди...

Каждое воскресенье Кастусь посещал две-три хаты, где жили его ученики. Однако всех так и не обошел, прекратить обход вынудило то, что каждая хозяйка старалась ему что-нибудь всучить: кто круг колбасы, кто десяток яиц, кто ку­сок сала. Он отказывался, а это вызывало нарекания и обиды.

— Я же не поп, чтобы, как на рождество, делать мне подношения,— твердил Кастусь.— Просто хочу знать, как кто живет.

Одновременно он дал наказ бабке Марье, чтобы та не принимала от местных теток никаких подарков. Но спустя несколько дней заметил, что суп на столе стал наваристее, а в жареной бульбе, которую сторожиха подавала на ужин, ему раз и другой попалось мясо.

— Бабка Марья, скажите, будьте добры, что сегодня за праздник?

— Праздник? Да вроде никакого нетути.

— А почему и обед был с мясом и ужин? Взяли, поди, у кого-нибудь без моего ведома?

Старая клалась и божилась: ни у кого она ничего не брала, а просто обменяла мешок жита, положенный учите­лю в счет ссыпки, на сало и мясо. Не век же на постном сидеть. Да и вон как паничок спал с лица. Что ему мать скажет, когда на рождество приедет домой?

Помимо шкальных дел, было у люсинского учителя еще одно занятие. Когда гасили лампу в доме лесничего, а сторожиха крепко засыпала на печи, Кастусь доставал из ящика стала заветную тетрадку, в которой вел дневник. Перед сном он тщательно заносил в дневник впечатления дня, описывал встречи, интересные факты шкальной жиз­ни, свои мысли о соседке. Иногда записи получались длинными и многословными, а иной раз ограничивались све­дениями о погоде и меткими полешуцкими словечками и присловьями (когда-нибудь пригодятся). Были тут сценки и зарисовки из местного быта. Разумеется, Кастусь вел днев­ник для себя. Боже борони, чтобы туда сунул нос чужой человек! На бумагу ложилось все, что он думал о хатовичских и люсинских знакомых. И конечно же, как уже было сказано, он не мог обойти вниманием Ядвисю. Встречи с нею были мимолетными, но оставили заметный след. Вот и сей­час она гостит где-то на Гродненщине, а ее светлый облик лишает молодого учителя покоя, заставляет чаще биться сердце. Есть в дневнике описания пейзажа, много места уделено лесу, тому, как он выглядит поздней осенью, когда желтый лист устилает землю, а сами деревья как бы затаи­лись в ожидании холодов и снега. Целая страница посвя­щалась дубу, стоящему по дороге на Сельцо, сразу за корч­мой. Под пером Кастуся могучее дерево представало ска­зочным живым существом, воюющим один на один со злыми силами: «Дуб весь обратился в слух и внимание, следит за грозным дыханием тучи. Ему не впервой воевать с ветрами. Он только присматривается, с какой стороны ждать нападения...»

Задумал также Кастусь написать этнографический очерк о деревне, куда забросила его судьба. В свое время еще Федот Андреевич Кудринский предлагал ему попробо­вать силы в этой области. Работа над очерком, помимо всего прочего, заставит глубже познакомиться с жизнью и бытом полешуков, с материальной и духовной культурой жителей этого края, куда еще робко проникала цивилиза­ция с ее положительными и отрицательными сторонами.

Пока шло накопление фактического материала. Учи­теля интересовало все: народные обычаи, отношение полешука к богу, нечистой силе, к магии слова, орудия труда, жилище и его, так сказать, наполнение. Но особенно нерав­нодушен был Кастусь к местным песням, сказкам, пого­воркам — к той духовной атмосфере, в которой проявля­лось мировоззрение человека, его отношение к жизни и природе.

На все события и явления полешук смотрел по-своему, сквозь призму многовековой традиции, в которой запечат­лелась его вера в добрые и злые силы. Жить на свете надо так, чтобы и бога славить, и черта не прогневать. Все хоро­шее на свете — от бога, все плохое — от черта. Но если найти подход к нечистому, умело с ним жить, знать его зловредную натуру, то можно с ним поладить и он уже будет не страшен. Так смотрела на мироздание, в частности, бабка Марья...

Уже на первом месяце своего пребывания в этой полес­ской глуши Кастусь сделал запись в тетрадке, на обложке которой было старательно выведено: «Деревня Люсино». Писал сначала по-русски, и вступительная часть далась ему сравнительно легко. Это было общее географическое опи­сание деревни и ее окрестностей. Но когда перешел к запи­си легенд, объяснявших происхождение названий Яшукова гора и Шведова гора, возникли неожиданные трудности. В русском пересказе легенд пропадал характерный полешукскин колорит, то своеобразное восприятие событий далекого прошлого, что отложилось в сознании именно здешнего жителя, и точная передача языка, очевидно, была тут немаловажным фактором.

Но местным говором Кастусь еще как следует не овла­дел, да и ухо его, привычное к речи родного Наднеманья, не все принимало в полешукеком диалекте...

Еще больше трудностей встало перед Кастусем, когда он взялся за большое прозаическое произведение из жизни учителей. Писал его тоже по-русски, назвал «Один из сот­ни», а позднее — «Школьный труженик». В основу заду­манной повести были положены собственные впечатления: приезд в Люсино, первые шаги на учительском поприще. Михал Андреевич Сошкин — это сам Кастусь Мицкевич. Своего героя автор щедро наделял собственными чувства­ми, собственным восприятием окружающего. Назвав себя Сошкиным. Кастусь хотел взглянуть на самого себя и на свою деятельность как бы со стороны и с отдаления. Но как тут было обойтись без показа внешней среды, детей? Естественно, в это все и уперлось. Если описательные моменты, пейзажные зарисовки становились в строку по­вести легко, то с диалогом творилось что-то несуразное. На первых порах взрослые и дети говорили у него по-рус­ски, и тогда терялся не только колорит, но и вся соль, весь своеобразный юмор. Диалог получался сухим, неинтерес­ным и бесцветным. Тогда он давал простор местной речи — и всё оживало. Но возникала другая опасность: вещь рас­падалась на части, из которых одна писалась по-русски, вторая — на местном диалекте, и органической связи между ними не получалось. Автор чувствовал это.

Другое дело, когда Кастусь брался за белорусские сти­хи. Тут все становилось на свои места, строка звучала легко и естественно.

Служыў тады я ў пана,

Якраз пайшоў год на Яна.

Сеў пад дубам адпачыць,

Аж тут чорт бяжыць...

Так начиналась небольшая поэмка «Страх». Начал он писать ее под впечатлением преданий о привидениях и обо­ротнях, которых наслышался дома от дядьки Антося и уже здесь от сторожихи — бабки Марьи. Эх, не знала старая, что было у учителя на уме, когда он допытывался о про­делках и ухищрениях нечистой силы.

Смерть отца

На рождество Кастусь съездил проведать своих. В Альбути никаких особых новостей не было, жизнь там шла привычной колеей. Одно только тревожило всю семью: в лесничестве ходили слухи, будто пан Рачковский соби­рается перебросить Михала в Темные Ляды. Место там неплохое, лесничовка тоже — в ней когда-то жили смоло­куры, но никому не хотелось бросать насиженный и обжи­той угол, где все стало таким близким и дорогим. Не зря сказано, что на одном месте и камень обрастает. А что уж говорить о хозяйстве лесника, привязанного к своему клоч­ку земли, который кормит его семью. К тому же Альбуть есть Альбуть: землицы порядочно и она уже обихожена, сена скотине вволю, рыбы сколько хочешь, грибов и ягод хоть завались. Не последнее дело и устоявшийся лад жиз­ни. Там, в Темных Лядах, возможно, будет и не хуже, но все нужно начинать сначала.

С другой стороны, снявшись с места, пожалуй, легче будет перебраться туда, в Смальгавок, где ждет их сторго­ванная уже земля. Своя земля! Было и такое соображение: если насядут лесничий с Абрицким, то весною Владик и мать с младшими подадутся в Темные Ляды, а Михал с Антосем помогут им там устроиться да и поедут засевать новую землю. Надо же там, в Смальгавоке, обживаться и пускать корни: засеять поле, поставить какое ни есть гумно, чтоб было куда свозить хлеб, и приниматься за хату. Из­вестно, нелегко и даже страшновато бросать родной угол, знакомых, всю родню и тащиться куда-то на край света. Но там ждет их своя земелька, да какая земелька — не чета наднеманским пескам. Да уже сделан и первый шаг: дядька Антось успел осенью посеять жито. Теперь только служи ей, и земля щедро отплатит...

Кастусь вернулся в Люсино не один — с Юзей, и долго еще жил домашними впечатлениями, которые не развеяла даже встреча с Ядвисей. Бабка Марья сразу заметила:

— Что это, паничок, какой-то ты озабоченный приехал из дому? Не ладится там что-нибудь?

— И ладится, и не ладится,— уклонился от ответа Кастусь.— Трудно, бабка, жить на этом свете.

— Ничего, хлопец, у вас все хорошее еще впереди. Я знаю, что вас ждет счастье и что быть вам большим че­ловеком...

— Откуда вы, бабка, знаете!

— Знаю! Когда-нибудь вспомнишь, голубок, что правду говорила знахарка Марья. О-го-о! — закатила старуха глаза и покачала головой.— Большим будешь человеком. Чует мое сердце! Дожить бы мне до той поры, пришла бы и на­помнила паничу...

Кастусь усмехался.

— Смейтесь, смейтесь себе, и все-таки не раз вспомни­те люсинскую сторожиху...

Кроме всего, что было связано с домом, у Кастуся по­явилась еще одна забота. Двенадцатилетняя сестренка Юзя, выросшая в Альбути и никогда еще не разлучавшаяся с мамой, тосковала по дому, просила, чтобы Кастусь отвез ее обратно. Хуже всего, что она стеснялась идти в класс, а все сидела и хныкала у окна. Бабка Марья и так пыталась к ней подойти, и этак: то семечек тыквенных принесет, то орехов, а вечером заберет к себе, на теплую печь, и расска­зывает сказки. Вскоре Юзя нашла себе занятия: чистила картошку, пекла гречневые блины-пампушки. Потом Ка­стусь стал задавать ей решать примеры и задачи, списывать упражнения (читала сестра хорошо), но все же еще долго Юзя не ходила в школу, а занималась дома.

Зима в тот год выдалась не такая и холодная, но очень снежная. Мело и мело, днем и ночью, заметало все тропки и дорожки. Надо было съездить в волость по делам, да где там. Пусть немного поутихнет метель и люди проложат санный путь. Тогда можно будет показаться на глаза на­чальству.

В один из таких дней, когда вьюга особенно разыгра­лась («Добрый хозяин и собаку на двор не выгонит»), на крыльце школы кто-то громко забухал сапогами, обивая снег. Кастусь, который вел урок, подумал, что кто-нибудь приехал из волости, потому что Юзя приотворила дверь и позвала его.

— Кто там? — спросил Кастусь.

— Не знаю,— пожала плечами Юзя.

На кухне весело скакал на одной ноге и растирал багро­вое ухо — Кастусь даже не поверил своим глазам — его семинарский приятель Костя Болтуть. Хлопцы радостно обнялись.

— Ты знаешь, Кастусь, что твой гость голоден, как волк, и продрог, как тютька?

Уже за столом Болтуть рассказал, что скучал он, ску­чал один в своем Погосте-Загородском, а потом и надумал подскочить в гости. Что за Погост? А тот, что между Логишином и Лунинцем, по прямой не так и далеко от Люсина, верст пятьдесят. Знакомый фельдшер подвез на станцию в Лунино, а там поездом добирался, и даже на разъезде в Люсино поезд против правил остановился. Вот только пока в деревню попал, чуть богу душу не отдал...

Если Фурсевич был всегда серьезен и сдержан в выра­жении чувств, то о Болтуте этого никак не скажешь. Весель­чак и пересмешник, завзятый плясун и отменный певец. С ним не соскучишься ни в мужской компании, ни тем бо­лее в женской, всюду он заводила: в пульку ли перебросить­ся, или застолье организовать. Ловок был рассказывать анекдоты про царя и царицу. А если ко всему этому доба­вить, что был он высок ростом и красив, со вкусом одевался, то станет понятно, что этого сельского учителя трудно было удержать на школьной привязи.

Болтуть много читал, интересовался литературой, вни­мательно следил в семинарии за первыми творческими шагами Кастуся Мицкевича. Это ему семинарский поэт по­дарил на память целую тетрадку своих русских и белорус­ских стихов. Потому нечего удивляться, что, мало-мальски обогревшись и перекусив, гость попросил хозяина почитать его новые стихи.

— Давай, Старик, прочти, что ты высидел в полесской глуши.

— Мало написал,— признался Кастусь.— То школа время отнимает, то нет настроения.

— Ну-ну, не прибедняйся.

Кастусь, зная, что от Болтутя не отвяжешься, достал из ящика стола тетрадку с черновыми набросками поэмы «Яшукова гора» и начал читать:

Паны жывуць, не знаюць гора.