Кастусь отошел от окна, сел на нижнюю полку. А что как он не застанет Фурсевича дома или школа его далеко от станции? С сундучком и этим вот самоваром (и зачем только согласился взять его с собой?) не очень-то пустишься на поиски. А почему, впрочем, не оставить вещи на станции? Тогда налегке иди себе куда хочешь.

После Барановичей тучи затянули небо, сыпанул спорый дождик. Но потом тучу пронесло, на какой-нибудь час выглянуло даже холодное осеннее солнце. Кастусь снова прилип к окну. За Ляховичами потянулась неоглядная равнина: сначала она была расчерчена длинными кресть­янскими полосками, потом их заслонили леса и лесочки, которые в свою очередь перешли в бескрайние однообраз­ные болота.

Но вот поезд вырвался на песчаный бугор, где стояло здание станции и поодаль — крестьянские хатки. Это и был разъезд Любашево. Кастусь с сундучком в руке и само­варом под мышкой спрыгнул с подножки. Оставив вещи на станции и расспросив дорогу, резво пустился в путь. Подгоняли наступающий вечер и мелкий холодный дождь. Хорошо, что идти было не так далеко: какой-нибудь кило­метр по шпалам, а там свернуть на старый большак, обса­женный деревьями, и все прямо, пока не покажется при дороге хата из двух половин. В одной живет лесник, вто­рую — сдает под школу. Там же квартирует и учитель.

Темнело, когда Кастусь отворил калитку и ступил на просторный двор.

— Нет, нету наставника,— поднялась с чурбачка моло­жавая женщина, чистившая на крыльце картошку.

Когда же Кастусь сказал, что они с Алесем земляки и что он едет учителем в Люсино, хозяйка проворно смах­нула с фартука очистки в корзину и пригласила гостя в боковушку, где жил Фурсевич.

— Панич с Лукашом поехали в лес. Там где-то мой напал на место — опята пошли. Они скоро будут.

Не успел Кастусь осмотреться, как перед ним стояла кружка парного молока.

Алесь и хозяин вернулись поздно вечером. Хозяйка дважды приходила поговорить с Кастусем и все недоуме­вала, почему так долго нет грибников.

— Вот кого не ждал в гости! — заключил Фурсевич Кастуся в объятия.— Каким ветром?

— Еду к тебе в преемники, а проще сказать — на твое место.

— Неужели в Люсино?

— Смотри, если не веришь,— протянул Кастусь свое назначение.

— Что тебе сказать? Не завидую. А впрочем, ничего страшного. Два года я там отбарабанил. Конечно, глушь, но и там люди живут. Скажу по секрету: девчата там есть... И собою хороши, и умницы. Сам увидишь, и как знать, может, найдется и такая, что завладеет твоим сердцем.

Глушь-то глушь, а детей в школу собиралось больше, чем здесь. Школа там уже давно, а тут — недавно, даже своего здания, как видишь, еще нет... Ну, хватит о школьных делах, сейчас ты у меня гость. Нежданный и дорогой гость.

Фурсевич принялся собирать со стола книги, потом по­дошел и хлопнул Кастуся по плечу:

— А ты молодец, угадал, когда заглянуть. Поехали мы с Лукашом по опята, а привезли не только грибов — еще и вепря посчастливилось завалить. Не веришь? Завтра отведаешь! Ну и глаз у лесника: с первого выстрела спляжил зверюгу. Второй раз — уже в голову, чтоб не ровен час не бросился. Здоровенный! Чуть подняли вдвоем. Так что никуда ты завтра не поедешь! Нет, и слышать не хочу! Побываешь у меня на уроках, посмотришь да послушаешь, как я с детворой воюю...

Пока Алесь делился с другом первыми впечатлениями от работы на новом месте и вспоминал люсинских знако­мых, на столе появились миска горячей бульбы, тарелка боровичков, горлач простокваши и еще то-другое. Долги осенние вечера, но дружеская беседа у хлопцев затянулась далеко за полночь...

Назавтра утром, как и было условлено, Кастусь пошел на уроки к Фурсевичу. Сел за последнюю парту и весь пре­вратился в слух. Алесь вел уроки в хорошо отработанном темпе: одни ученики писали, другие — решали задачи, третьи — читали. Сам он сосредоточил внимание на перво­классниках, причем не столько добивался от них знаний, сколько приучал к школе и книге. Каждого новичка знал по имени, со всеми был ласков. Если у малыша что-нибудь не получалось или тот неправильно отвечал, Алесь не повы­шал голоса, а подходил к нему, клал руку на плечо и под­бадривал:

— А ты подумай, не торопись, не бойся...

Разговаривая с одним учеником, Алесь не спускал глаз с остальных: одному одобрительно кивнет («Молодчина, и сегодня первым решил задачу!»), другому погрозит пальцем:

— Сергей, пожалей глаза, а то как у зайца станут. У те­бя есть своя тетрадка.

Особенно понравилось Кастусю, как Алесь провел урок чтения по рассказу Ушинского «Слепая лошадь». Он корот­ко дал понять, о чем хотел сказать автор своим рассказом, разъяснил значение русских слов, которых не знали в по­лесской деревне. Потом встал у стола, взял в руку учебник и начал читать — тихо, но с подъемом и с какой-то особой задушевностью. Кастусь был очевидцем того, как Фурсевич очаровывал, брал в плен детские сердца. Сначала в классе не все слушали его чтение: кто-то решал задачи, кто-то писал. Но вскоре воцарилась тишина, даже старшие ребя­та, которые сами читали этот рассказ и знали его почти наизусть, жадно ловили каждое слово учителя. И что еще удивительно: сам Фурсевич так увлекся чтением, что на лице его разлилась радостная улыбка, оно обрело какую-то одухотворенную красоту.

«Молодчина!» — с завистью подумал Кастусь, откровен­но любуясь другом.

На прощание Кастусь взял с Алеся слово, что тот в ско­ром времени наведается к в гости пройтись по знако­мым тропкам.

— Неужто, друже, тебя не тянет взглянуть на кого-нибудь из твоих тамошних знакомых... женского пола? — допытывался Кастусь.— Послушаешь, как у меня уроки пойдут. Свеженины такой, какой ты меня угощал, не обе­щаю, но что-нибудь сыщется. Ты же мой самый близкий сосед.

— Не бойся, скучать не придется, когда впряжешься в школьный хомут... Был я люсинским медведем, теперь ты им станешь,— загадочно молвил Алесь.

***

Кастусь в этот вечер отпустил своих учеников раньше обычного. Чтобы наверстать пропущенные дни, он, по сове­ту Фурсевича, занимался с детьми и утром, и еще после обеда. Сходят домой, перекусят и снова за парту. До суме­рек. Бывало и такое, что учитель приносил лампу. Но се­годня он не стал этого делать. Пускай дети переведут дух, да и сам он заслужил передышку: ровно четыре недели, как начал занятая в школе.

Учитель пришел в свою келью, устало сел на табуретку, бездумно уставился в окно. За стеной топали дети, о чем-то спорили. Но вот их шаги и голоса утихли, в школе насту­пила тишина. Только слышно было, как на стене монотон­но тикают ходики да на кухне поет самовар.

Кажется, не далее чем вчера люсинский мужик привез его с разъезда в деревню. Было это под вечер, уже то тут, то там в хатах светились огни. Кастусь осмотрелся. Прежде всего бросилось в глаза, что деревню со всех сторон обсту­пает лес. Дорога вывела на широкую, утопающую в грязи улицу, по обе стороны которой, не признавая определенного порядка, стояли хаты полешуков. Над многими из них — гнезда аистов. Местами телега по самые ступицы вязла в грязи, и тогда тощая, малорослая лошаденка налегала из всех сил, чтобы выбраться на су­хое. Это повторялось несколько раз, пока учитель не пред­ложил:

— Давайте я слезу.

— Ха! Чего слезать? Мой конь вывезет,— ответил возница.— Да и школа вот она!

На пересечении улицы, по которой они ехали, с другой, везущей в поле, стоял высоченный покосившийся деревян­ный крест, а за ним поодаль от дороги — здание школы. Кастусь критическим глазом оглядел его и остался дово­лен. Школа, видимо, была построена недавно: стены из толстых бревен не успели еще почернеть от дождей и солн­ца. Широкое крыльцо, большие окна, две трубы на крыше.

На школьном подворье возились — боролись, что ли? — двое мальчишек. Увидев Кастуся с самоваром в руке (сун­дучок позади нес возница), они бросились наутек, причем один крикнул:

— Новый наставник приехал!

На крыльце учителя встретила пожилая, но довольно подвижная женщина.

— Тетка Марья, принимай гостя! — сказал возница.

— А мой паночку, а мой золотенький! Коли ласка, коли ласка, просим! — приветливо распахнула женщина дверь в кухню.— А там дальше ваша комната. Я уже глаза прогля­дела, поджидаючи, а вас нет и нет. Думала уж, не приболел ли он, голубок...

Пока сторожиха хлопотала у печи, собирая поужи­нать, Кастусь осмотрел школу и тоже остался доволен. Большую часть здания занимала классная комната на це­лых пять окон. Маленькой, но уютной была и его каморка: вдоль стены деревянная кровать, у окна — стол, а рядом — книжная полка.

Наутро после завтрака Кастусь надел свое семинарское пальто и пошел знакомиться с деревней. Начал со школь­ного хозяйства. Сарайчик доверху был забит колотыми березовыми дровами. «Не страшна зима,— подумал.— Неизвестно только, кто это позаботился: Фурсевич или волость».

Через дорогу стоял красивый вместительный дом с белыми ставнями. Кастусь уже знал от сторожихи Марьи, что живет там «пан подловчий» — лесничий Игнат Баранцевич. Пока топтался на школьном подворье, за ним из-за шторки кто-то внимательно наблюдал. Едва вышел на улицу, как из дома лесничего выскочила чернявая стройная девушка. Схватив на дровянике несколько поленец, пробежала назад. На секунду их взгляды встретились, и Кастусь в больших красивых глазах соседки прочел смешливое озорство. «Ишь, хитрунья!» — разгадал ее уловку и хотел поздороваться, но не решился. Потом весь день корил себя: «Медведь ты, форменный медведь. Такая была возможность познакомиться...»

Осторожно обходя лужи, Кастусь шел по деревне. Люсинцы, особенно пожилые мужчины, приветливо кланялись, охотно отвечали на расспросы, а ученики осторожно рассматривали учителя и, избегая встречи, перходили на другую сторону улицы или сворачивали куда-нибудь во двор. Как старшие, так и дети — все были в черных или коричневых домашнего сукна свитках. Вообще всё, от шапки-кучомки до лаптей, было на полешуках своей работы и одного цвета. Разве что женщины были одеты немного разнообразнее.

Снова бросились в глаза аистиные гнезда — буслянки. Через каждые две-три хаты на гумне или на дереве красовалось по гнезду. Сами хаты стояли по обе стороны широкой улицы без определенного плана, как придется (Кастусь отметил это еще с вечера), но в большинстве были новые, фундаментами для них служили толстые дубовые колоды, врытые в землю.

Шел по дороге, которая, как он позднее узнал, вела в те самые Денисковичи, куда не раз ездил отец на охоту с несвижскими панами и подпанкамм. Отшагав версты три-четыре, Кастусь постоял на мостике. За небольшенькой речкой лес обрывался, начинались кусты, ржавого цвета кочки, всюду блестела вода.

День-другой Кастусь знакомился с деревней и ее окресностями, а потом заказал подводу и поехал в Хатыничи, где находилось волостное правление. Познакомился с тамошним учителем Владимиром Дылевским. Тот и повел коллегу к волостному начальству. Писарь Петр Васинский стал было ему выговаривать:

— Что ж это вы, молодой человек, запаздываете на службу?

— Не моя вина,— ответил Кастусь и показал писарю назначение.

Старый службист придирчиво прочел бумагу, сверил с отношением, поступившим в волость. Все было чин чином, и Васинский сказал помощнику:

— Молодому человеку надлежит получить жалование за два месяца. Дайте ему расписаться в ведомости.

Сорок рублей (учителю платили двадцать рублей в ме­сяц) — не ахти какие деньги. Но это был его первый зара­боток. С четырьмя червонцами в кармане Кастусь почув­ствовал себя веселее и увереннее: такой суммы у него еще никогда не было. Неловко показалось обнаруживать свою радость перед незнакомыми, а то он сразу послал бы пятна­дцать рублей домой: пять — дядьке Антосю, ссудившему его на дорогу, и десять в подарок матери, пусть бы купила себе и девочкам что-нибудь из одежды. Сейчас, когда за­теяли покупать землю, каждая копейка у отца будет на счету...

Как-то в пятницу заглянул в Люсино Фурсевич. Сдер­жал слово: приехал погостить и проведать своих знакомых. Всю субботу просидел у Кастуся на уроках. Радостное оживление, с которым встретили ученики своего бывшего учителя, явно свидетельствовало, что его здесь уважали и не забыли. Потом бывший и новенький разбирали каждый урок, даже слегка поспорили, и бабка Марья их мирила. Они, возможно, продолжили бы спор, но пришел Игнат Баранцевич и пригласил обоих поужинать:

— Ну, профессора больших букв, прошу ко мне!

По тому, как Фурсевич вел себя в доме «пана подловчего», как он деликатно чмокнул ручку хозяйке, Кастусь понял, что друг в свое время был здесь частым гостем. Фурсевич умел поддержать разговор, попасть в тон хозяину, отпустить забавное словцо, чтобы веселее было за столом и лучше елось-пилось. Этого нельзя было сказать о Кастусе: то ему казалось, что он не так держит вилку, то не на­ходилось нужного слова, которое добавило бы оживления в застольную беседу. Было такое ощущение, что каждый его промах вызывает смешинку в озорных глазах смуглой милой девушки в красной кофточке. «Медведь, люсинский медведь»,— повторял Кастусь слова, когда-то услышанные от Фурсевича.

Однако на прощание Ядвися весело говорила с ними обоими, одного просила не избегать их глуши, а второго — заходить к ним вечерами. Кастусь обещал, но долго не отва­живался ступить за калитку соседского двора.

Сошкин

Так вот, ни шатко ни валко шли дни. Кастусь втянулся в школьные заботы и не замечал бега времени. Он был дово­лен: если так будет все складываться и дальше, то к рожде­ственским каникулам он почти уложится в программу. С учениками он, можно сказать, сжился, и те вполне осво­ились с ним. Теперь, когда учитель шел по улице, дети еще на отдалении дружно снимали шапки. А ведь всего раз сказал, что младшие должны здороваться первыми.

Видя, что многие ребята обросли и что матери стригут их ножницами, Кастусь попросил соседа, часто ездившего по службе в Пинск, купить там машинку. Маленький, но смекалистый ученик Миша Занько стал его первым помощ­ником. Он стриг своих приятелей, как искусный цирюль­ник. Миша и учился хорошо, особенно легко ему давался устный счет. Не успеет учитель продиктовать условие зада­чи, как тот уже тянет руку: «Решил!»