По дороге Кастусь снова увидел краснокаменное здание семинарии: ехали через Несвиж, отец и дядька Антось хотели передать знакомым из числа панских приближенных кое-какие гостинцы — мешочек орехов, низку сушеных грибов, свежей рыбки. Кинешь позади — найдешь впереди! Недавний семинарист мысленно послал прощальный поклон дому, который четыре года был ему родным, где жила дружная и веселая семья хлопцев. Уж как муштровали учителя семинаристов, как издевались над ними, как давили из них масло, чтобы из сырой мужицкой глины вылепить опору для царя, «отечества» и церкви. Не тут-то было!

Не каждый поддавался на то, чтобы из него сделали казенного и cухого чиновника. Конечно, иногда приходилось нелегко, когда шпиговали чуждой и мудреной ерундистикой, однако, что ни говори, немало и доброго, толкового оста­лось у тебя в голове.

Кастусь вспомнил Лычковского и усмехнулся: чудик, а все же неплохой человек и наставник. А где сейчас Федот Андреевич Кудринский? Выжили его директор Мелиоранский и поп Бонч-Богдановскнй. А может быть, и сам он оставил работу в семинарии. Работает, говорят, в Виленском музее, пишет издает книги...

Ночевали в Куковичской корчме, почти на полпути из Несвижа в Копыль. Назавтра чуть свет двинулись дальше. Дороги не спрашивали: держались за подводами, бесконеч­ной чередой тянувшимися на ярмарку. Были тут обычные крестьянские телеги, попадались расписные брички — еха­ла из своих хуторов-застенков шляхта, плелось несколько цыганских кибиток с натянутым верхом, а за Пацейками их обогнала даже старинная панская карета, запряженная тройкой пегих, как на подбор, лошадей. Ближе к Копылю стало больше пеших — теток и мужиков. В корзинах — яйца и молодые петушки, иные несли на продажу веники и плетеные лукошки.

Еще издали бросились в глаза два белых костельных шпиля, потом в зелени деревьев мелькнул купол церкви, а еще немного погодя показались и хаты местечка. Дядька Антось знал здешние места: он несколько раз приезжал в Тимковичи (местечко когда-то принадлежало Радзивиллам, и теперь Несвижская ординация держала тут винокурню), случалось ему бывать и в Копыле и однажды даже в Слуцке. Куда только не пошлют тебя, если брат твой служит лесни­ком и вся семья вынуждена угождать той шишке на ровном месте, имя которой — пан лесничий!

Дядька расхвалил копыльские земли, а еще больше — копыльскую ярмарку, где продают лошадей и коров со всей округи. На той ярмарке он когда-то купил овчины и вытяж­ки работы копыльских татар-кожевников.

— Чудо, а не овчины! — говорил Антось.— Мягкие, хоть в ухо клади. А вытяжки — во! — задрал он сапог, густо смазанный дегтем.— Износу им нет; и воды не боятся. Не уступят гамбургским, которые наши плотогоны из Пру­сов привозят...

За разговорами об овчинах и кожевенном товаре здеш­ней выделки не заметили, как въехали в местечко. По обе стороны широкой улицы стояли простые крестьянские хат­ки, небольшие, крытые соломой. Едва миновали мостик, дядька Антось взял у Кастуся вожжи:

— Тут где-то крутая гора была...

Кастусь с любопытством рассматривал копылян и их хаты, которые, как и люди, мало походили одна на другую. Вон на завалинке убогой халупы сидит, опершись на посо­шок, лысый дедок в домотканой свитке и в лаптях. А через хату красуются хоромы в три окна, перед ними — высокие глухие ворота, из палисадника выглядывают разноцветные георгины. Сразу видно: здесь живет зажиточный хозяин. Перевел Кастусь взгляд на другую сторону улицы и увидел на углу большое бревенчатое строение. Над крыльцом — покрытая ржавчиной вывеска. «Школа,— догадался Кас­тусь.— Пожалуй, для местечка не очень завидная». И тут же мысли обратились к письму, которого он ждет не дождется. Какова же та школа, где ему придется работать? Где она находится, в каком повете?..

Рыночная площадь была на высоком месте в самом центре местечка. С одной стороны она упиралась в церков­ную ограду, с другой высились стены костела; дальше беле­ли каменные здания двух синагог.

Отец и дядька долго быть на ярмарке не собирались, потому коня не распрягали, а просто подвернули к стене красного кирпича, на которой была надпись: «Клейнборть. Промышленные товары». Мужчины пошли прицениваться к лошадям, а Кастусь остался с подводой, отпустил черессе­дельник и бросил Сиваку клевера.

Людей все прибывало и прибывало: шли пешком, ехали на телегах и в возках, а кто и верхом. Везли поросят, овец, индюков, гусей, за подводами шли коровы, телята на под­росте. Кастусь похаживал вокруг возка и наблюдал ярма­рочную толчею. Внимание его привлекла группка копылян. Сперва они разговаривали по-белорусски, а потом перешли на какую-то странную речь, в которой вроде и попадались белорусские слова, но больше было непонятных: ло́ват, рыкуха, крэча, супик... Один из копылян, пожилой, серьез­ный с виду, сыпал, как из мешка, такими словечками и куда-то тащил своих приятелей. Когда вернулся дядька Ан­тось, оживленная группка оказалась рядом с возком, на котором сидел Кастусь.

— Слышите, дядька? — спросил Кастусь.— По-каков­ски это они шпарят?

— По-портновски,— усмехнулся дядька.— У копыльских портных, что ходят зимой по всей округе и шьют кожу­хи, есть, понимаешь, свой язык. Все копыляне, кто постар­ше, его знают. А сейчас вот договорились: пойдут цену сбивать на корову. Если удастся — барыш на всех...

Вскоре подошел и отец:

— Ну и кони! Огонь, а не кони! Особенно та кобылица!

— Так и цена ведь дай боже,— сказал дядька Антось.— А копыляне не хуже цыган, так и вьются возле хорошего коня, никому не дают прицениться.

Расспросили дорогу на Слуцк и тронулись. Напротив канцелярии станового пристава был крутой спуск. Обычно спокойный Сивак испуганно застриг ушами. Съехали с горы только после того, как просунули в заднее колесо тол­стый кол, а Кастусь взял Сивака под уздцы.

Сразу по выезде из Копыля местность переменилась. Началась Слутчина: лес отступил и синел только далеко на горизонте, вокруг простиралась как окинуть глазом равни­на, на которой виднелись деревни и деревеньки с ветряными мельницами...

Домой вернулись в понедельник, спрямив дорогу: от Копыля повернули на Римаши. Домашние садились за стол полудничать, когда Кастусь остановил коня на подворье. Мать вышла на крыльцо:

— Ну, как съездилось?

— Хорошо,— ответил Михал.— Надо везти задаток. Земля — не ровня нашей...

— Слава богу! — сказала мать.— Хотя мне, по совести ехать в чужие люди не хочется. Ой как не хочется!

— Мама, а мне ничего нет? — спросил Кастусь.

— Нет, сынок...

Кастусь ждал такого ответа: подготовил себя за дорогу. Он даже принял решение: выждать еще с неделю и, если не будет письма из дирекции, послать туда запрос.

Долгожданное назначение

Пополудничав, Кастусь вывел Сивака из хлева, напоил и, спутав, пустил за ручьем в кустах. Пусть пасется после дороги. А сам, поигрывая недоуздком, пошел полежать в шалаше, который построил летом на забаву детям.

Только отвел в сторону рядно, которым завешивался вход, как захлебнулся от негодования: в шалаше висел портрет Крылова, вырванный из его любимой книги. Из кни­ги, которую Кастусь так берег и которую положил в сун­дучок, чтобы взять с собою туда, где будет работать. Видимо, пока он ездил в Смальгавок, Юзик похозяйничал в сундучке, сунул нос, куда его не просили. Ишь, руки чешутся!

— Юзик! Юзик, поди сюда! — позвал Кастусь.

Тот отирался во дворе и со всех ног припустил на зов. Он был уже около шалаша, когда вдруг смекнул, что Кастусь зовет его на расправу. Хотел круто повернуть назад, но было поздно: его ухо очутилось у Костика в пальцах.

— Твоя работа? — втащил брат малыша в шалаш и ткнул носом в портрет.— Признавайся, кто вырвал? Кто?

— Не я, не я! — хныкал Юзик.— Это Михалина вы­рвала. Это она повесила...

— Иди позови мне Михалину,— отпустил Кастусь братишкино ухо.

Но тот, почуяв свободу, завопил во всю глотку:

— Михалина, тикай! Тикай, говорю!

Дети, как вспугнутые воробьи, прыснули в разные сто­роны. На крик вышла из хаты мать:

— Что вы тут беситесь? На весь лес разорались. В Акинчицах, поди, слышно.

— Мамочка, это Рысь уздечкой дерется,— вынырнул Юзик с огорода и прильнул к матери.

— Что еще за Рысь? — не сразу сообразила мать.— За что он вас? Где он?

Наш Костик,— размазывая по лицу слезы, тянул малыш. — Какую-то его книгу порвали.

Кастусь и правда гнался за Михалиной с криком:

— Говори, кто порвал книгу? Кто?

— Я только из сундучка достала,— оправдывалась сестра. — А Юзик вырвал портрет.

— Мы вместе, — подавал голос малыш из-за спины ма­тери. — Это Михалина меня подучила.

— Так вместе, — добивался Кастусь, — или ты один рвал, а тебя только подучили? Это ж надо такую книгу ис­портить!

Кто знает, чем кончился бы этот скандал, да тут на мостике затарахтела подвода.

— Тихо, бесстыжие! Кто-то чужой едет,— прикрикнула на детей мать.

Кастусь по гнедому мерину сразу узнал: еэал сам Антон Сенкевич, отец Алеся. Среднего роста, плотный и плечистый, одетый по-городскому, Сенкевич легко соскочил с возка, поздоровался за руку с Ганной и Кастусем. Поинтересовавшись, как здоровье хозяйки, где Михал и дядька Антось, гость заговорщицки подмигнул Кастусю:

— Ну, брате, с себя магарыч!

«Неужели назначение? — мелькнула радостная мысль. — Куда же? Далеко или близко? В хорошее место или в такую глушь, куда и Макар телят не гонял? Да куда бы уж ни было, сейчас узнаем...»

— Письмо? — только и спросил Кастусь.

Ничего не говоря, Сенкевич подошел к своему возку, достал из-под сиденья вытертую кожаную сумку, расстег­нул ее, порылся в бумагах и протянул Кастусю голубой конверт. Тому, истомившемуся в ожидании, в первый мо­мент показалось, что это сон. Сейчас он возьмет в руки конверт, надорвет и проснется.

Минская дирекция народных училищ извещала, что Константин Михайлович Мицкевич назначается с 1 сентяб­ря 1902 года учителем в Люсинское народное училище Хатыничской волости Пинского уезда. Внизу была приписка о том, что на службу надо явиться не позднее 20 октября.

— Ну, сынок, куда? — не утерпела мать.

— В Люсино, Пинского повета.

— А где это? — допытывалась мать.— Далеко от нас?

— Не то чтобы далеко, но не так и близко, — сказал Сенкевич.— Верст сто пятьдесят добрых будет.

— Если б и знал, что попаду в Люсино, хоть распросил бы Алеся Фурсевича обо всем. Он там два года учительствовал, а теперь его перевели в Любашево. Я, выходит, на его место еду. Вот уж не думал, не гадал.

В тот день после ужина в лесничовке долго обсуждали Кастусево назначение. Мать печалилась, что сына засылают далеко от дома, в чужие люди; на праздники не приедет и свеженинки не отведает. А сколько того жалования положат? Надо же какую ни есть одежонку на зиму купить, сапоги справить. Михал и дядька Антось, не однажды ездившие с паном лесничим и его гостями на охоту за Ганцевичи, в Денисковичи, хвалили полешуков за их трудо­любие, гостеприимство и расположение к незнакомым людям. Кастусь там не пропадет и в обиде не будет. А что учителям мало платят, так тут уж ничего не поделаешь. Вообще же это если и не совсем панская служба, то и не то, что быть каким-то там лесником.

Кастусь пошел, как всегда, спать в гумно. Только повы­тряхивал постилки, как скрипнула дверь.

— Кто там?

— Это я, сынку,— послышался материн голос.— Пого­ворить хочу с тобой. Ты же там, Костичек, не обижай деток. Ну, взял за ухо Юзика, так это ничего, это свой, он не будет долго носить зла на сердце. А чужое дитя нельзя обижать, оно к тебе всей душой, а если что не так сделает, то, известно, без злого умысла. Будь с ними ласковым и добрым. Нужно, чтобы любили они тебя и уважали, а не боялись... Чуешь, сынку?

— Слышу, мама.

— Помни, что лаской ты войдешь в любое сердце, а злостью оттолкнешь дитя — и родители будут на тебя смот­реть косо... А тебе жить среди них. Лучше человеку сто раз сделать добро, чем один раз — зло. Пусть, сынку, о тебе там будет только доброе слово. Не горячись, не злись...

Кастусю почудилось, что мать заплакала — голос у нее дрогнул. И у самого навернулись слезы. Бедная мама: всё-то ее заботит, до всего ей есть дело...

Долго не спалось в ту ночь молодому учителю, не шел из головы разговор с матерью, ее наказ. Думал о пред­стоящей работе, о том, как встретят его незнакомые люди, как он будет жить с ними...

Уезжал Кастусь на станцию в Столбцы 16 октября утром. Отец с Владиком не ждали, пока он соберется да поест на дорогу,— перехватили блинов и подались в обход. Служба!

Дядька Антось запряг Сивка, Кастусь вынес свой сундучок, высыпали на двор дети. Можно было трогаться, да мать, как всегда, в последний момент что-то вспомнила. Метнулась в хату и немного погодя показалась с самоваром и торбочкой в руках. В торбочке был сушеный чабрец, мята, липовый цвет и еще какие-то травы. Кастусь замахал руками: зачем ему самовар?!

— Хоть чайку попьешь,— пустила слезу мать. — Кто там тебе чего сварит...

Чтобы не обижать мать, пришлось взять самовар, а в придачу к нему кусок ветчины и горшочек меду.

— Ну, с богом! Давай, сынку, пиши чаще не забывай нас,— перекрестила сына мать.

Профессор больших букв

В дороге как-то сама собою пришла мысль заехать в Любашево к Алесю Фурсевичу. Поговорить, посоветоваться. Он уже четвертый год учительствует, набрался опыта, знает, как надо вести себя с учениками и их родителями, с волостным начальством. Но, главное даже не это: Алесь два года служил там, в Люсине, и может познакомить Кастуся с тамошним житьем-бытьем, со школой и людьми, с которыми ему предстоит иметь дело.

Пассажирский поезд ходко катил на юг. Кастусь ехал в первый раз, и ему внове было видеть, как проплывали на склонах холмов хатки с почерневшими соломенными стрехами, как блеснут порою белые стены или жестяной купол церквушки, покажутся крылья труженицы-мельницы. Справа и слева безлесные просторы, только вдалеке синеют боры да изредка пробежит купа пожелтевших берез. Пусто и уныло в поле. Во-он плетется одинокая подвода, а еще дальше на ржище чернеет стадо — коровы да овцы. Пастушка не видно: притаился, поди, у межи и сопит носом в дырявый ворот свитки.