— Сенкевичу Александру...

— Филипповичу Викентию...

— Самохвалу Сымону...

— Болтутю Константину...

Потом Мелиоранский вернулся к началу списка:

— Параграф второй. За отличные успехи наградить Михайловского и Пыжа книгами Гоголя и Тургенева... Мицкевича Константина — полным собранием сочинений Николая Васильевича Гоголя...

Снова грянул оркестр.

Из приказа следовало, что Кастусь оканчивает семи­нарию третьим, исходя из общего балла.

— Высокочтимые господа гости и выпускники! распоряжался директор.— Прошу на торжественный ужжн!_

В соседней комнате стояли по-праздничному накрытые столы, ярко горели лампы...

Далеко за полночь звенели бокалы, звучали речи и тосты, играла музыка. Захмелевший Лычковский целовался на прощанье со своими питомцами.

Кастусь несколько раз отвечал на тосты за успешное окончание учебы, за удачу на литературной ниве. Однако на душе было невесело. Его тяготили крики и шум, мелька­ние лиц, музыка. Хотелось скорее в Альбуть, чтобы там в уединении, под успокаивающий гомон елей и сосен собрать­ся с мыслями.

— Что, Старик, закручинился? — подошли к нему Алесь Сенкевич и Сымон Самохвал.

— Айда, хлопцы, прогуляемся! — предложил Кастусь.

Земляки остановились в конце коридора у раскрытого окна. Тянул свежий ветерок. Ярко горели звезды. В темноте глухо шумели тополя.

— Костик и Сымон! Поклянемся всегда оставаться друзьями! — нарушил долгое молчание Алесь, который не столько был под хмельком, сколько в радостном возбужде­нии.— Поклянемся, что будем дорожить дружбой, делиться своим счастьем и горем. Поклянемся служить народу, бороться за его лучшую долю!

— Клянемся! Клянемся! — вторили ему Кастусь и Сымон.

На востоке, за Слуцкими воротами, светлело небо, где-то в стороне Клецка вспыхивали далекие зарницы.

Занимался новый день...

КНИГА ВТОРАЯ

Неспокойное лето

Если бы кто-нибудь из домашних спросил у Кастуся, отчего ему не сидится в Альбути, он, пожалуй, ничего тол­ком не мог бы ответить. Разумеется, ни мать, ни отец, ни дядька Антось не задавали таких вопросов. Возможно, потому, что он, Кастусь, был тут, в глухой лесничовке, уже только гостем, а может, они просто догадывались о причинах его тревоги и беспокойства.

Будущего учителя не загружали работой, но Кастусь сам брал косу и шел, не отставая, прокос в прокос с дядькой Антосем и Владиком. Так же, как все, гнулся с серпом, когда пришла пора жать рожь и ячмень.

— Передохни, сынок! — говорила иногда мать.

— А чем я, мама, лучше других? — отвечал Кастусь и еще пуще старался: пусть не думают, что он слабак или неумека.

Сам Кастусь ловил себя на том, что с ним происходит нечто странное: исчезли обычные бодрость и приподнятость, не хотелось ни читать, ни писать. Если не было по дому и в поле срочной работы, он брал лукошко и на целый день уходил в лес.

Лето выдалось довольно сухое, ночи были холодные, поэтому случалось возвращаться с пустым лукошком. А он же, Кастусь, знал в округе все грибные места! Наконец высыпали лисички, то здесь, то там стали попадаться боро­вички. Это хоть как-то оправдывало перед домашними его лесные вылазки. Впрочем, все хорошо понимали, что Касту­ся влекут в лес не грибы. Просто надо хлопцу побыть одному, бывает такое.

Потом Кастусь зачастил в Миколаевщину. Он и прежде ходил в село, обычно — в субботу после обеда, чтобы вернуться назавтра поздно вечером или утречком в понедельник. А теперь уходил чуть ли не каждый день.

Дело в том, что в селе собралось ни много ни мало де­сятка два учителей. Была у них своя штаб-квартира — в хате родителей бывшего «дарэктора» Яськи Базылёва. Сам Иван Васильевич уже несколько лет учительствовал в Беларучах под Минском и каждый год приезжал в родную Мико­лаевщину. Чтобы не мешать домашним, когда соберутся друзья, он занимал на все лето чулан. Там было прохладно, тихо и стоял приятный полумрак. Под вечер в будни, а в воскресенье и днем в чулан к Пташке (так прозвали Яську друзья за маленький рост и мелодичный голос) приходили учителя из местных — Антон Мороз, Тимофей Комаров­ский, Игнат Мицкевич, Михал Демидович. Наведывался Александр Фурсевич из Головенчиц. Были в числе посетите­лей семинаристы Алесь Сенкевич и Сымон Самохвал. Вче­рашние семинаристы, нынешней осенью они должны были разъехаться по школам и ждали назначения. Частым и желанным гостем был тут и Кастусь Мицкевич.

— A-а, Старик, ну, здравствуй!

— Как настроение?

— Никак свою несвижанку не забудешь?

— Не кисни, браток! Выше нос! — радостно встречали Кастуся молодые учителя, отлично знавшие, что никакой несвижанки у него не было.

И в чуланчике начиналась задушевная беседа. Обсужде­нию подвергалось все подряд, начиная от местных ново­стей и кончая событиями государственного масштаба. У каждого были свой взгляд, свое мнение. Учителя умели и любили спорить.

— Министр внутренних дел Плеве — это, братцы, си­ла,— начинал Тимофей Комаровский.— Он наведет поря­док. Железная рука!

— Если б ты сказал, что он — голова...— возражал Ан­тон Мороз.— У этих чинодралов, какого бы они ранга ни были, все сводится к тому, чтобы душить и держать в узде народ.

— Государственные интересы этого требуют,— доказы­вал Комаровский.

— А чтобы крестьянин получил землю и хоть кое-какие знания, этого государственные интересы не требу­ют? — вмешивался в спор Кастусь.— Забывают все эти министры, что начался двадцатый век, что народ рано или поздно скажет свое слово. Нынешнее положение не вечно, народ проснется, и мы, учителя, должны ему в этом помочи.

— Ишь ты, — качал головою Тимофей. — Посмотрим, братка, как ты станешь будить этот самый народ. Все поначалу трепыхаются и произносят высокие слова, а потом сидят тихонько, как мышь под пеником. Или в карты играют да поют в церковном хоре.

— Нет, я не стану отсиживаться! И июв карты не буду играть! — не сдавался Кастусь.

— Дай-то бог!

Чтобы погасить спор, который мог зайти далеко, хозяин чуланчика начинал песню:

Гэй, ды ляцелі шэрыя гускі

Ды лецячы гаманілі.

Гэй, ды лецячы гаманілі:

«Дзе ж мы будзем начаваці,

Дзе ж мы будзем вячэраці?»

Песня была с подтекстом, его все понимали. Пускали по кругу шапку, мерялись на кочерге, и тот, кто оказывался последним, шел в Мовшину корчму за ситником и таранью. Яська приносил горлач простокваши и миску малосольных огурцов, С семинарских времен было заведено: никакой выпивки. Отступали от этого уговора дважды за все лето: при первой встрече и на прощание.

После вечери отправлялись всем гамузом на берег Нема­на либо шли к девчатам, чьи голоса доносились с какой-нибудь завалинки. Визг, хохот... Потом мужские басы сла­женно вливались в девичий хор:

За сеньмі, за сеньмі, у зялёнай руце

Плакала дзеванька, вяночкі ўючы.

Зачуў дзяціна, на коніка ідучы:

— Чаго ж ты, дзеванька, так моцна плачаш?

Однажды приходит Кастусь в Яськин чуланчик. Там уже сидит Алесь Сенкевич. Он подает Кастусю руку и спра­шивает:

— Ты знаешь, кто я?

— Ну, Бас... Садово́й...— стал перечислять Кастусь Алесевы клички.

— Нет, не знаешь! Я — учитель Стародорожского на­родного училища. Вот кто!

В подтверждение сказанному Алесь достал из кармана голубой конверт, в котором лежало уведомление минской дирекции народных училищ за подписью инспектора коллежского советника Лаврова, что Александр Антонович Сенкевич числится на службе с 1 сентября 1902 года учителем Стародорожского народного училища.

— Доволен? — спросил Кастусь.

— Сам еще не знаю,— признался Алесь.— Далековато эти Старые Дороги от дома.

Назавтра Кастусь с Алесем заглянули в Негертово. Сымона Самохвала дома не было: гостил где-то у материной родни под Миром. Отец сказал, что Сымон никакого письма из Минска еще не получал, разве что, направляясь в гости, зашел в волость и там ему вручили...

Хлопцы двинули в Новый Свержень: возможно, в воло­сти Кастуся ждет письмо, которое определит его дальней­шую судьбу на несколько лет, а то и на всю жизнь. Нет, письма не было. Писарь пообещал тотчас по получении пе­реслать его в Миколаевщину.

Прошло дня три или четыре. Кастусь не раз порывался сходить в село, но не пускал дождь — меленький и теплый грибосей. Сыпал несколько дней кряду, унимаясь всего на час-полтора. Под его монотонное шуршание в соломенной стрехе (Кастусь все лето спал в гумне) хлопец и ложился, и вставал.

— Теперь, брат, грибы попрут, они давно были на под­ходе,— говорил дядька Антось.

Кастусю несколько раз снилось, будто он получил голу­бой конверт. Станет его разрывать — и от волнения про­сыпается. Сегодня он решил непременно пойти в Миколаев­щину, пусть только поутихнет дождь. Присел перекусить перед дорогой, как вдруг вбегает маленький Юзик:

— Сымон идет!

Значит, есть какие-то новости, раз дождя не побоялся! Кастусь вышел на крыльцо. На голове у Самохвала мешок, брюки закатаны до колен, ноги босы: что ему грязь да лужи. Увидев Кастуся, Сымон достал из кармана какую-то бумагу. Письмо! Конечно, назначение. Как был с ложкой в руке, Кастусь кинулся навстречу другу, с волнением схватил конверт.

Нет, не ему! Сымон Самохвал назначался учителем Аталезского народного училища. Он пришел поделиться радостью: это совсем близко, можно даже сходить посмот­реть, что там да как.

— Не падай духом, Старик! — утешал Сымон Касту­ся.— Скоро и ты узнаешь, где доведется зимовать. Собирай манатки!

По дороге в Смальгавок

Сымон оказался плохим пророком: письма из Минска не было и не было. Прошла неделя, началась другая, а Кастусь все еще ждал назначения. Ходил в волость каждый день, потом через день, пока вконец не надоело... Приятели-учи­теля сперва посмеивались и шутили, что, мол, дирекция народных училищ никак не подберет Кастусю деревню, где он не смог бы разводить крамолу, где есть пригожие поповны, монополька и неподалеку — железная дорога, чтоб удобно было ездить к друзьям в гости. Позже шутки сменились осторожными предположениями, что кто-то, возможно, забыл выслать уведомление или просто произо­шла какая-нибудь ошибка с адресом. Нашлись и слова утешения: до первого сентября еще далеко, да и вообще занятия по-настоящему начнутся только с октября и даже позже, ибо школы обычно работают от первого снега до пер­вой ласточки. Иными словами, наберись терпения и жди, жди, жди... Все собираются в дорогу — собирайся и ты. Обидно только, что все знают, куда поедут, а ты — нет...

Чтобы малость развеяться и скоротать время, Кастусь на несколько дней пустился в другую дорогу — вместе с отцом и дядькой Антоном поехал на Слутчину: там в деревне со странным названием Смальгавок продавалась земля. Надо было посмотреть, что да как.

Эта поездка намечалась давно, да старшим все не выпа­дало оторваться от дома: только отсеялись, как подоспел сенокос, а там и жатва...

Поначалу один Михал жил мыслью о том райском уголке неподалеку от Слуцка. Он первым заводил обычно разговор о земле, когда все домашние собирались за столом, вслух рассуждал и прикидывал, что там выгоднее посеять — жито или пшеницу, какой садить сад: больше яблонь или груш. Понемногу в эти планы и прикидки втянулся и дядь­ка Антось. В будни мужчины виделись мало: отец вечно в обходе, дядька Антось — в поле. Зато в воскресные дни братьям удавалось наговориться вволю. Они в этих своих беседах заходили порою так далеко, что даже обсуждали, как будут рубить на новом месте хату — в немецкий угол или в обычный. Однажды мать не утерпела и набросилась на них:

— Поехали бы да посмотрели ту землю, чем воду в ступе толочь, как Петрусёва Альбина у колодца.

— Съездим,— ответил Михал.— Дай вот управиться с жатвой.

Михалов тесть — Юрка Лёсик — не только согласился дать в дорогу свой возок на железном ходу, но и сам вызвал­ся поехать посмотреть ту хваленую землю. Как только привезли с поля последний сноп, дядька Антось подался к Юрке в Миколаевщину договариваться о дне выезда. Михал с Антосем хотели выехать в среду, чтобы в четверг попасть в Копыле на ярмарку. У них был свой расчет: при­цениться к молодому хорошему коню. Сивак был вынослив и не так уж стар, да росточком маловат. На новом месте, где, говорят, земли тяжелые, он, чего доброго, и плуга не потащит. А там же и строиться надо будет, лес возить на хату, хлев и гумно. В общем, как ни возьми, с какой стороны ни подступись, выходило, что надо разживаться если не каким-нибудь там богатырем, то все конем получше, чем Сивак.

Дядька Антось в тот же день прикатил из деревни в ладном возке, но без Юрки. Привез только Кастуся, который ходил провожать Яську Базылёва. Тот уезжал в свои Беларучи. У старого Лёсика сыскалось какое-то срочное дело, и он не мог поехать ни в эту, ни в следующую среду. Братья так уже настроились, что не стали ждать Лёсика: скоро сеять озимые, а там дожди начнутся. Если ехать, то только сейчас.

За вечер осмотрели возок, подмазали колеса, насыпали торбу овса, бросили в кошовку лугового сена и клевера: мягче будет ехать да понадобится и Сиваку задать — дорога немалая, считай, под сотню верст в один конец.

— Кастусь, может, и тебе охота проехаться с нами? — спросил отец.

— А что ж,— подумав, ответил тот.— Может, за эти дни и назначение придет... Да и на Слутчину интересно гля­нуть. Я ведь дальше Несвижа нигде не бывал.

Выехали в среду после завтрака. Мать напекла гречне­вых блинов, положила в торбу каравай хлеба, по куску сала и ветчины. Мужчины вырядились во все покупное, дядька Антось, ходивший обычно в лаптях, обул сапоги: как-никак на люди ехать.

Отец с дядькой Антосем уселись позади, Кастусь взял вожжи — и тронулись со двора.

— В добрый час! С богом! — промолвил дядька Антось.

Вдруг материн крик:

— Обождите, обождите! Чуть не забыла.

Кастусь придержал коня. Мать проворно взбежала на крыльцо, схватила ведро, зачерпнула воды в крнничке и, как ведется у добрых людей, с «полным» перешла дорогу. На счастье!