— Повечеряй, сынку,— уговаривала мать.— Хоть летом не суши мозги книгой... А то даже с лица спал...

— Мамочка, такая книга, знала бы ты... Послушай только:

Ці знаў хто, братцы, з вас Тараса,

У палясоўшчыках што быў?

На Пуцявішчы, у Панаса,

Ён там ля лазні блізка жыў...

Чуць золак — ён стрэльбу за плечы,

Заткне сякеру за паяс,—

Заўсёды ходзіць бор сцярэгчы

І птушак біць з ружжа Тарас...

— Гляди, сынку, как ловко написано,— давалась диву мать.— Ай-яй-яй, сдается, вижу того полесовщика, как он идет обходом по панскому лесу вроде батьки твоего или Влади.

Интересная была и книжка «Смык беларускі». Правда, Кастусь хуже разбирал латиницу, но помаленьку приспо­собился. Всю ночь просидел он над книгой, снова и снова перечитывал стихи Сымона Ревки. Кто он такой, этот Ревка, что осмелился писать по-белорусски? Где он живет, если печатает стихи в далекой Познани? Похоже, что свой,— хорошо знает жизнь здешнего селянина.

Чаму цёмны, мужычок?

  — Бо пад цёмным сяджу.

Чаму бяздомны, мужычок?

  — Во чужога гляджу.

Чаму хіцёр, мужычок?

  — Бо дурны, як варона.

Чаму умёр, мужычок?

  — Уцякаў ад «закона»!

Читал Кастусь эти простые и правдивые строки, и ему самому хотелось написать про крестьянскую жизнь, про трудную лесниковскую службу.

***

Но в тот вечер Кастусь не написал стихов про отцов­скую службу. Случилось так, что по дороге из Нового Сверженя заглянул в лесничовку давнишний сосед Гришка Бе­лый — щупленький мужичонка лет пятидесяти, в полотняной рубахе неопределенного цвета и домашнего «сук­на» портах.

Гришку знала вся округа как словоохотливого и весе­лого человека, никогда не падавшего духом. Жилось ему нелегко: на семью из восьми едоков у него было всего две десятины песку в Концеволоках. Когда-то он немного подра­батывал в лесу, гонял плоты, но надорвался на рабо­те, долго болел и теперь, как ни лез из кожи, дошел до ручки.

— Ну, как же ты, Гришка, живешь-маешься? — спро­сила мать, ставя перед гостем полумисок супу.

— Да так себе,— отвечал Гришка, вооружаясь лож­кой.— То скоком, то боком, то вскачь, то хоть плачь... Как говорится, скрипим помаленьку... Весною дожился бы­ло до того, что хоть зубы на полку клади. Денег ни копья, дров ни поленца, скотине задать нечего... Хоть живьем иди под крест в Теребежи... Спасибо добрым людям, что не дали с голодухи помереть... Кто миску муки, кто кошик бульбы. Как буду расплачиваться — один бог ведает... Ну, солнце низко, ночка близко — пора до­мой ... Бывайте на том здоровы! Чтоб у вас в домочке, в садочке, в хлевочке, в полюшке все родилось и плодилось!..

Вечером, когда Кастусь сел за свою тетрадку, Гришкины слова не шли из головы. И на бумагу сами собою ложились строчки:

Хлеба толькі на нядзелю,

На два разы толькі круп!

А даўгоў ты нахватаўся,

Таму дзесяць, таму пяць...

Ось, дзе, Грышка, ты папаўся:

Чым ты будзеш аддаваць?

— Ей-право, складно получилось,— похвалил Кастуся дядька Антось, когда племянник прочел ему стихи.— Ну-ка, еще разок скажи, чтоб я запомнил. Встречу Гришку — порадую...

Алеся

В Миколаевшине было два места сборов: у панов — свое, у сельчан — свое.

Паны собирались в поповском доме: учителя, гостившие летом в родной деревне, телеграфисты с железнодорожной станции, сын дьячка, поповны, дочь урядника.

Деревенские вечеринки обычно проходили в Мовшиной корчме. Там в субботу, воскресенье и по праздникам пиликали на скрипках местные (и этим все сказано) музыканты Драбда и Шабас. Приходили сплясать полечку, которую только и умели играть на разные лады музыканты, свои хлопцы и девчата, наведывались также из Негертова, По­лосни, Падеры.

И семинаристы заглядывали на огонек, собиравший в святые дни чуть ли не полсела. Тогда в корчме было не пробиться. Она так и гудела от голосов и топота ног. Иной раз летом Драбда и Шабас выносили скамейку во двор, и тогда танцевали прямо на траве.

Костик любил посмотреть, как веселятся люди. Вроде и у самого спадала с сердца тяжесть. Правда, плясать он не умел и не любил. Алесь Сенкевич — первый кавалер и танцор на селе — не раз говаривал дружку:

— Что это ты, Старик, монахом прикидываешься? Оди­чал ты, человече, в своей лесничовке... Давай я тебя научу полечку или кадриль плясать.

— Ничего не выйдет! — отнекивался Кастусь.— У меня ноги непарные: одна правая, а другая левая.

На вечеринке Кастусь садился где-нибудь поближе к старикам и прислушивался, о чем они толкуют.

— ...Я расскажу про тещу иначе,— говорил Гилёрак Стома.— Пришла теща в гости к зятю. Внуки ее и спраши­вают: «Ты, бабка, сама пришла или тебя принесли?» — «Пришла, мои детки, пешочком пришла»,— отвечает та. «А тата говорил, что тебя черти принесут».

— А теперь послушай, Гилёрак, меня,— начинал Рыгор Белый.— Покойный Сузан любил рассказывать такую по­басенку: «Дрались мы, дрались, аж искры из-под лаптей летели. Я его мешком — бац да бац, а он меня обушком — тюк да тюк... Потом он струсил и ходу, а меня, как пана, на руках понесли...»

Возможно, на такой вот вечеринке в Мовшиной корчме впервые посмотрел Кастусь по-особому на Алесю Лёсик. Знакомы они были давно: вместе ходили в школу. Но с тех пор много прошло времени. Теперь Кастусю казалось, что тогдашняя его соученица стала самой пригожей девушкой в деревне: высокая, статная, с русой косой. Он любовался Алесей, находил в ее облике и что-то знакомое, и что-то новое, чего прежде не было.

Как это он в свое время не обратил на нее внимания? Сенкевич плясал с Алесей польку и, когда смолкли музыканты, подошел с нею к Кастусю. Разговорились. Вспомнили школу, учителя Корзуна... Потом всей компа­нией хлопцы и девчата вышли на Румовую улицу и на­правились к берегу Немана.

Мочь была теплая, душная. Изо всех сил надрывались кузнечики, заглушая всплески реки. В кустах ольшаника на другом берегу горел костер, оттуда доносились голоса. Так уж ведется: кто на вечеринку, кто — в ночное. Над Теребежами взошел месяц, осветил березы, хаты, лег сереб­ряной дорожкой через Неман.

Девчата и хлопцы расселись на берегу н какое-то время молчали, словно вслушивались в ночную тишь. Алеся первая нарушила молчание:

Ты, каліна чырвоная,

Над вадою схілілася.

Над малою схіліляся,

А я, молада, зажурылася...

То ли от чар летней ночи, то ли от песни, а может, отто­го, что рядом сидела Алеся, в сердце у Кастуся разливались какая-то необычная нежность и умиротворенность. Как зачарованный, слушал он песню, но слова не доходили до его сознания, он слышал только чистый звонкий голос Алеси и ловил себя на том, что испытывает какое-то сладкое неизведанное чувство...

Лежа с Сенкевмчем в ту ночь на сене, Кастусь долго не мог уснуть: из головы не шла Алеся. Где-то на соседнем дворе женщина время от времени принималась увещевать дочку, засидевшуюся, видно, с хлопцем на завалинке:

— Ох, девка, девка, что ты себе думаешь? Не забывай, что завтра лето...

Кастусь ворочался так и этак, но сон не брал его. А когда в конце концов задремал, приснилась Алеся. Будто бы сидит в их хате и ткет кросна...

С каждым днем он все чаще и чаще обращался мыслями к девушке. Бродил в задумчивости по лесу, шел в деревню с надеждой хоть издали увидеть ее, Алесю. Было ли это на­стоящей любовью, и сам не знал. Не раз порывался встре­титься с нею, поговорить, но не хватало духу...

Однажды Кастусь неторопливо шел из Альбути лесной тропкой. Солнце уже давно перевалило за полдень, но стояло еще высоко. На полянах цвел вереск, весело звенели пчелы. В воздухе пахло сеном, грибами и багульником. Старый бор постепенно переходил в сосонник и мелколесье Скоро поворот на Высокий берег, а там покажутся уже Смольня и миколаевщинские хаты...

Кастусь миновал песчаный пригорок, поросший вереском, обошел лужицу на тропке и вдруг видит: на не­большой прогалинке у куста можжевельника сидит девушка в пестром платочке. Не столько узнал, сколько догадался: она... Растерялся от неожиданности.

— Здравствуй! Садись, Костик, отдохни,— радостно поздоровалась Алеся.

Сел возле мешка с травой. Только сейчас вспомнил, что где-то неподалеку от Бервенца Алесин отец арендует в княжеском лесу полоску земли,— оттуда, видно, и шла де­вушка.

— В деревню? — спросила Алеся.— Тогда нам по пути.

— Ага, к Базылёву Ивану,— ответил Кастусь.— Он уезжает завтра в свои Беларучи. Надо проститься.

Смотрел Кастусь на загорелое лицо Алеси, на ладную фигурку, и ему казалось, что сегодня, вот так простень­ко одетая, она еще краше, чем была в его представле­нии.

Дальше шли вместе. Как Алеся ни упрямилась, Костик взвалил мешок с травою себе на плечи. Когда поравнялись с гумнами, Алеся сказала:

— Спасибо, Костик, что пособил. А теперь давай я сама понесу. Тут уже близенько.

Через несколько дней Ганну встретила Тэкля Скоробо­гатая и говорит:

— Ты, поди, Ганна, и не знаешь, кто к тебе в невестки набивается?

— Хорошо, коли набивается,— сказала Ганна.— Да кто ж такая?

— Кто? Алеся Лёсикова... Воробья дочь...

«Вот ваше настоящее призвание...»

После летних каникул, на первом же уроке русской лите­ратуры, Федот Андреевич Кудринский собрал у учеников второго класса тетрадки с записями народных песен и ска­зок. Сдал свои записи и Кастусь.

Назавтра Федот Андреевич сказал ему:

— С огромным интересом прочел я, Мицкевич, ваши тетради... Замечательно! Такие жемчужины народной муд­рости! И запись хороша... Чувствуется рука. Не пишете ли вы сами что-нибудь — стихи или рассказы? Признавай­тесь. Я по стилю вижу, что владеете пером. Пишете по­немножку?

— Пишу,— признался семинарист.

— Я так и думал. Давайте, Константин, берите свои стихи и сегодня же приходите ко мне. Договорились?

Возможно, Кастусь и не пошел бы к Кудринскому: неловко идти прямо на квартиру и боязно показывать свою писанину, но тот прислал посланца — семинариста из первого класса.

Кудринский жил недалеко от семинарии, на Клецкой улице. Маленький деревянный домик, где он снимал квар­тиру, стоял в отдалении от улицы, в саду, в окружении яблонь и кустов сирени.

— Вот моя келья,— отворил Федот Андреевич дверь в комнату, в которой не было, казалось, ничего, кроме книг.— Ну, начинай. Или нет, лучше я сам...

Кастусь сел на краешек стула и с волнением ждал, что скажет Кудринский.

— Недурно, Мицкевич, есть у вас божья искра. Только очень сильно в ваших баснях чувствуется Крылов... Он во­дит вашей рукою, вы порою подражаете ему, не замечая этого. Надо искать свою дорогу, свой голос, более вдумчиво относиться к слову. А по-белорусски пишете стихи?

— Пишу. Одно называется «Весна», а второе «Бед­нота»,— встал Кастусь со стула.— Только я сам про­чту...

Ідзе вясна ўжо, дзякуй богу,

Згінуў снег з сырой зямлі.

Папсавала гразь дарогу,

Перавалы загулі...

Усё расце, ўсё ажывае:

Вярба, кветкі, трава, дуб...

Адзін мужык ані не мае:

Няма нічога ані ў зуб...

— Неплохо, неплохо,— кивал головой Кудринский.

В комнату неслышно вошла жена Кудринского — при­ветливая молодая женщина со светлыми косами. Увидев ее, Кастусь слегка смутился, но продолжал читать:

Дзе ты, праўда, запрапала?

Куды заляцела?

Ці ты ў воду камнем пала,

Ці ў агні згарэла?

У грошах пpaўда прападае,

У грошах запрапала.

I хто грошай многа мае,

У таго праўды мала.

— Знаете, что я вам скажу, Мицкевич,— возбужденно произнес Кудринский.— Белорусские стихи — вот ваше на­стоящее призвание! Тут есть живость, искренность и — если хотите — острота, даже смелость! Возможно, строка еще не совсем уверенна, зато весома — мысль в стихотворении есть... Работайте!

Крестьянин из-под Глуска

Осенью в Несвиже собираются большие ярмарки. На площади, недалеко от учительской семинарии, выстраивают­ся крестьянские подводы, купеческие фуры, рессорные брички окрестной шляхты. Съезжаются люди со всей окру­ги: из-под Снова и Полонечки, Бобовни и Тимковичей, Городеи и Своятичей. Если глянуть в такой день на рыноч­ную площадь из окна второго этажа семинарии, то кажется, что там кишит некий муравейник.

Шум, гомон. Визжат поросята, гогочут гуси. Расставля­ют свой товар гончары, немного поодаль бондари зазывают взглянуть на ушаты, кадки и бочонки. Там снуют больше женщины. Мужчины держатся той стороны, где идет торг скотом. Важно расхаживают офицеры артиллерийской бри­гады, расквартированной в Несвиже. Возле лошадей, коров и возов, на которых самодовольно похрюкивают гладкие «паничи» обоих полов, вьются юркие несвижские мещане. Они не покупают и не продают, а лишь помогают людям сбывать товар в надежде, что и им перепадет какой ни есть магарыч. Многие задерживаются возле каменного строения с вывеской над дверью: «Казенная винная лавка № 67». Женщины зорко следят за своими, чтоб не свернули в монопольку.

Повсюду на возах полно фруктов, но торговля идет сла­бо. Какой-то шутник время от времени выкрикивает:

— Груша, яблоко наливное, кто укусит, тот и взвоет!

Его заглушают:

— Мультан, как шафран!

— Сливы, сливы, проше пана! На копейку два стакана!

— Мед майский! Сладок, как райский! — на разные голоса расхваливают свой товар крестьяне.

Семинаристы любят потолкаться меж возов. Интересно посмотреть на людей, послушать разговоры, узнать новости. А то повстречаешь земляка, приведшего поклон от отца-матери и торбочку — прибавку к постному семинарскому харчу. Хлопцам, живущим в одной комнате — на несколько дней праздник.

Кастусь особенно охотно заглядывал на ярмарке в тот угол, где собирались слепцы-лирники, нищие, калеки. Здесь всхлипывала гармоника, пиликала скрипка, кто-нибудь тянул псалмы или грустные песни о селянской доли. Седенький дедок-лирник прилаживался к своему инструменту и, вращая ручку, заводил:

Ой, я граю на леры,