Директор говорил долго, возвышенно, красиво, но... непонятно. В его речи были слова о необходимости образования, об общественном призвании и долге учителя, о польских интригах среди населения Северо-Западного края...
— Диплом, каковой даст вам наша семинария, откроет перед вами счастливую возможность идти стезею воинствующего, подлинного христианства, верного служения батюшке-царю и нашей дорогой отчизне...
Кастусь со вниманием слушал речь директора, но звучные слова влетали в одно ухо и вылетали через другое, а в голове оставалась какая-то муть...
Наконец официальная часть завершилась, и Мелиоранский принялся знакомить учащихся с преподавателями:
— Ваш классный наставник коллежский советник Лев Климентьевич Лычковский, он же преподаватель физики, арифметики, землемерного дела и линейного черчения... Прошу любить и жаловать...
Низенький учитель в форменном вицмундире с широкими погонами и орденами Станислава и Анны в петлице забавно поднялся на цыпочки и повел лысой головой.
— Преподаватель русской словесности и церковнославянского языка Николай Семенович Богоявленский...
Высокий по-военному прищелкнул каблуками и выгнул в поклоне спину.
После перерыва Богоявленский снова пришел в класс. Развалился в кресле и с какой-то леностью, не спеша начал вызывать по списку. Каждый вставал за партой, учитель рассматривал его минуту-другую, потом взмахивал рукой, что означало: «Садись!»
Окончив эту церемонию, он прошелся по классу с глубокомысленным видом, руки за спиной. Затем подошел к столу, развернул стул, оседлал его, положил худые, длинные руки на спинку, провел ладонью по лицу и мрачно сказал:
— Кто из вас был домашним учителем, или, по-вашему, дарэктором? Встаньте!
Поднялся почти весь класс.
— Хорошо! Садитесь! Вот ты скажи мне, пожалуйста, сколько лет был этим самым... дарэктором?
— Три зимы,— бойко ответил паренек, к которому обращался Богоявленский.
— Расскажи, братец, как ты учил.
— Ну... как? — Хлопец растерянно почесал неровно остриженную ножницами голову.— Учил читать, писать, складывать и отнимать. Молитвам учил...
— И как же ты учил складывать?
— А так: два да два — четыре, четыре да два — шесть, шесть да два — восемь,— простодушно объяснял ученик.
— Х-хи! — прыснул учитель. — Теперь скажи мне: ты знаешь стихотворение Лермонтова «Бородино»? Знаешь? Хорошо. Там старый солдат говорит:
Да, были люди в наше время.
Не то, что нынешнее племя.
Богатыри — не вы!
Учитель снова провел рукою по лицу и спросил:
— Как вот ты понимаешь слово «богатырь»?
— Ну, это тот, у кого много земли, коров и добрая хата,— смело ответил ученик.
Богоявленский зашелся от хохота, но ученики молчали: они, дети белорусской деревни, по-своему понимали это русское слово. Тогда учитель ткнул пальцем в Алешкевича:
— Подойди к столу!
Алексей несмело вышел вперед и стоял, переминаясь с ноги на ногу.
— Смотри! Вот он — богатырь
— Какой я богатырь! — смутился здоровила.— У моего отца всего две десятины, одна корова, а конь весною пал...
— Что?! Садись олух! — вызверился учитель и хватил кулаком по столу.— Я выбью из вас хамскую, мужицкую мову! Поступил в семинарию, хочешь стать учителем — забудь как говорят в твоей деревне, как говорят мать и отец! Они в школу не ходили, книг не читали... А вы пришли сюда, чтобы научиться культурной речи!
Богоявленский орал на семинаристов, едко высмеивал местные слова и выражения. Кастусь слушал его и думал: «И тут есть свой Корзун...»
А с каким злорадством учитель наставил за первый же диктант почти половине учеников «колов» и двоек! Новички-семинаристы не были, известное дело, особыми грамотеями, а тут еще преподаватель подобрал трудный и заковыристый текст. Будто нарочно хотел припугнуть и тем самым взять в узду бедных школяров.
— Алешкевич! — раздавал Богоявленский тетради.— Бери... Четыре!
Алексей удовлетворенно улыбнулся и раскрыл тетрадь. Двойка!
— О-о, покажи, покажи! — с завистью потянулись хлопцы к его тетради.
— Цвай! — показал Алексей два пальца.
— Филипович. Пять...
— Самохвал. Два...
— Мицкевич...
У Кастуся замерло сердце.
Учитель перелистывал тетрадь:
— Два...
Кастусь чужими руками взял тетрадь: четыре!
Вскоре ученики догадались, как нужно понимать называемые баллы: у Богоявленского все было шиворот-навыворот.
Новички дружно невзлюбили Богоявленского, не был исключением и Кастусь. Особенно возросла неприязнь после одного случая.
В семинарии было заведено, что на преподавателя русской словесности возлагались обязанности библиотекаря. Он учит литературе — пусть он и книги выдает семинаристам. Ему и карты в руки.
Кастусь и другие любители чтения уже на первой неделе занятий не раз подходили к двери, на которой висела табличка с надписью: «Библиотека». Потянут за ручку — заперто. Только в октябре открылась наконец заветная дверь.
Глянул Кастусь — и глаза у него разгорелись. Столько книг! Яська не преувеличивал: целая комната была заставлена полками и на каждой книги, книги.
Ну, что смотришь? Эту читал? — протянул Богоявленский тоненькую книжечку Ивана Данилина «Перед праздником».
— Нет, не читал... А еще бы что-нибудь...
— Вот бери и ступай! Читака нашелся!
Кастусь за вечер прочел книжку, которая не очень ему понравилась, и принес назавтра сдавать.
— Николай Семенович, дайте мне, пожалуйста, стихи Кольцова или Некрасова...
— Гм, пиит выискался...— недовольно бормотнул библиотекарь.— А ты уроки выучил? Нечего глупостями заниматься! На, лучше эту читай! — швырнул учитель семинаристу «Исторические повести» Чистякова.
Однако Кастусь настоял на своем и выпросил в придачу еще томик стихотворений Кольцова.
Назавтра Богоявленский вызвал Кастуся и давай гонять по грамматике. Пока он задавал вопросы по фонетике и морфологии, хлопец отвечал хорошо: выручал учебник Говорова, который Кастусь знал назубок. Когда же перешел на синтаксис, дело застопорилось.
— Что, Мицкевич, не знаешь? А читаешь с разбором. Ви-ирши ему подавай! Вот я тебе сейчас изображу гусака...
Правда, гусака — двойку — учитель не поставил, но на сердце у Кастуся залегла обида: что ж тут плохого, что он любит читать?
Полной противоположностью Богоявленскому был классный наставник Лев Климентьевич Лычковский. Ему, крестьянскому сыну, еще в семидесятые годы удалось окончить ту же Несвижскую семинарию, а потом даже попасть в Виленский учительский институт. Выбился в люди Лычковский без всякой протекции и помощи, исключительно благодаря своим трудолюбию и упорству. Не раз на голодный желудок ложился спать, ходил с протертыми локтями, был репетитором, писцом в канцелярии. Но своего добился... Потому он любил охочих до учебы и старательных семинаристов и терпеть не мог франтов и лодырей, которых пренебрежительно называл свистунами.
Человек мягкий и доброжелательный, Лычковский, входя в класс, широко улыбался и, потирая руки, вопрошал:
— Есть ко мне какие-нибудь претензии? Нет?..
Дело в том, что классный наставник не только отвечал за успеваемость и поведение семинаристов, но и распоряжался их стипендией. Казна выплачивала каждому учащемуся в год 95 рублей, которые классный получал равными частями — в начале каждой учебной четверти. Получив 23 рубля с копейками на человека, он половину суммы сразу вносил в семинарскую артель, которая ведала столованием.
За оставшуюся сумму нужно было экипировать ученика, одеть, обуть и несколько рублей оставить про запас на непредвиденные расходы. Для учета у каждого семинариста имелась на руках личная приходно-расходная книга, куда классный заносил свои записи, на основе которых отчитывался в конце года перед директором. Надо сказать, это была нелегкая и довольно хлопотная обязанность...
В первый же день занятий Лычковский повел своих подопечных на примерку к портному Хавкину и шапочнику Гольдвассеру.
Спустя неделю-другую семинаристов-новичков было не узнать. Вместо посконных рубах и сермяжных свиток на них красовались красные сатиновые косоворотки, синие суконные брюки, черные шапки с круглым верхом, а на широкой пряжке ремня сверкали буквы «НС» — Несвижская семинария.
— Ну, стало быть, нет ко мне вопросов? — переспрашивал Лычковский.— Хорошо, начнем урок...
Семинаристы неохотно учили арифметику, геометрию и физику, которые преподавал Лычковский в подготовительном классе, и, чтобы оттянуть опрос, Петрусь Жук или Василь Хмелевский поднимали руку:
— Лев Климентьевич, а что это у вас за медали?
Ученики знали от старших хлопцев, что их классный до смешного дорожит орденами Станислава и Анны третьей степени, полученными за многолетнюю службу, и любит похвастать своим чиновничьим рангом. И Лычковский с пылом и гордостью рассказывал, за что он удостоился наград, высчитывал на пальцах, когда получит орден Владимира и чин статского советника...
Так проходило минут пятнадцать. Наконец мучитель спохватывался и раскрывал журнал:
— Алешкевич! Иди докажи нам теорему...
Слуцкий богатырь выходил к доске, морщился, хлопал глазами и... молчал.
— Ну, что ты сгорбился, как не знаю кто? Бери мел и доказывай теорему... Не выучил?
— Я... я... это у меня с перепугу,— отвечал Алексей под громовой хохот семинаристов, хорошо знавших причину «перепуга»: Алешкевича вызывали накануне и к сегодняшнему уроку он не готовился.
Несвижская бурса
Бежали дни, проходили месяцы, и вот — первые экзамены. Учащиеся подготовительного класса не знали роздыха: занимались по 6-8 уроков. После обеда осенью и весной — практические занятия по садоводству и огородничеству, зимой — гимнастика, музыка и столярное ремесло... Кастусь все время ждал чего-то необычного, интересного и загадочного, что связывалось в его представлении с семинарией. А тут царила серая будничность, надо всем витал суровый дух бурсы, монастыря и солдатской казармы. Монастырскому режиму молодой семинарист Мицкевич находил оправдание: дисциплина, конечно, нужна, иначе в семинарии не будет никакого порядка. Однако он не мог взять в толк, почему так грубо и пренебрежительно относятся педагоги к своим воспитанникам — будущим учителям. Быдло, олух, балбес, лапотник, турок — каких только кличек ни сыпалось на головы бедных семинаристов!
На хорошем счету оказались те, кто был покорен и заискивал, умел держать руки по швам, издали снимал шапку, мог не только вставить на каждом слове «соизвольте», «покорнейше благодарю», «честь имею», но и шепнуть на ушко...
Однажды Кастусь даже слышал, как директор поучал Лычковского:
— Что это вы, батенька, запанибрата с мужиками? Их надо держать вот так! — сжал Мелиоранский кулак.
И все же Кастусь еще не совсем разочаровался в семинарии. Он утешал себя тем, что так неуважительно относятся к прапаранде — учащимся подготовительного класса, а в дальнейшем отношение будет иным. Была еще и надежда, что в старших классах и учебные предметы пойдут более интересные: педагогика, дидактика, психология, логика, ботаника, зоология, анатомия, гигиена, минералогия.
Но пришел в первом классе Мелиоранский на урок психологии и стал сыпать:
— Стремление к цивилизации, живой и ясный интеллект, импульсивная воля, здоровый рационализм, а с другой стороны — ирония рядом с экзальтацией, скептицизм и легковерие, индиферентизм и революционный дух, который в последнее время, как эрозия, разъедает моральные устои общества, прогресс индустрии и физиологии — все это ведет к кризису психического единства нации.
Семинаристы безмолвно сидели, слушали, разинув рты и напрягая уши, но до их сознании почти ничего не доходило!
Еще хуже с законом божьим. Уроки попа Бонч-Богдановского были каждый день. В семинарии детально изучались истории старого и нового заветов, катехизис, церковный устав, русская церковная история и краткая история христианства. Основным учебником по закону божьему был «Православный катехизис», составленный митрополитом Филаретом еще в начале XIX века.
Кастусь и другие семинаристы дома и в начальной школе зубрили книгу Филарета «Начатки христианского православного учении». «Начатки» у многих сидели в печенках: чтобы одолеть их, пришлось в свое время немало пролить слез, не раз отведать «березовой каши», отстоять на коленях и углу на горохе или на гречке...
Однако пресные и черствые «Начатки», библейской «мудростью» которых упорно дурманили наставники детский ум, казались в сравнении с «Православным катехизисом» простенькой и доступной книгой. Катехизис же Филарета — это дремучий лес с пнями-выворотнями и глубокими ямами, через который гнали семинаристов с завязанными глазами. Ради чего их гнали через этот лес — никто не знал. Знали одно: надо зубрить эту бессмысленную и невнятную писанину, иначе не получишь стипендии, а в конце обучения — диплома учителя. Пробиться сквозь чащу архаизмов и трудных для понимания церковнославянских оборотов не помогали семинаристам ни два толстенных тома Солертинского (в семинарии его называли СортирскиЙ), ни учебник Рудакова...
Отсидев день на уроках, а вечером начитавшись Филаретовых мудрствований, семинаристы слонялись по комнате, особенно во время подготовки к экзаменам, как травленые тараканы; их головы, нашпигованные поповской заумью, пухли и тупели.
Кое-кто из учащихся не выдерживал такой жизни и оставлял семинарию, другие, набравшись терпения, покорно несли свой крест. И лишь небольшая горстка наиболее способных и сильных духом критически смотрела на семинарскую науку и ждала, когда же они получат право работать по-своему.
Кастусю учение давалось легко, он много читал, многие стихотворения русских поэтов знал на память. Это часто помогало и выручало. Он даже находил время уединиться где-нибудь в пустом классе и писать. Из-под пера рождались строки чаще на белорусском, иногда на русском языке, но неизменно невеселые, как само семинарское житье-бытье: