«Я ничего не делал Гарету, — говорю я, пока она достаёт из кармана ключ и держит его передо мной между двумя пальцами в чёрной перчатке. — Если бы он не полез…» — Я замолкаю. Спорить бесполезно. «Что тебе от меня надо?»

«Твоего сотрудничества, пока что. Ничего более, ничего менее». Раздаётся щелчок, и моё правое запястье освобождается. Рука на мгновение вспыхивает, и я почти теряю сознание. «Выглядит болезненно. Хочешь что-нибудь от боли?» Я не помню, чтобы кивал, но мгновение спустя я уже сижу на каталке, и кто-то, кого я не вижу, наклоняется надо мной со шприцем. Он входит, холодный — затем моя рука начинает отключаться, на удивление быстро. «Это просто морфий, Боб. Скажи, если понадобится ещё».

«Морфи…» — я киваю. «Что тебе *надо*?»

«Пойдём, посиди со мной», — говорит она, маня рукой. Невидимый прислужник подхватывает меня под левое плечо и ведёт к одному из двух откидывающихся кожаных кресел в центре тусклого пятна света на каменных плитах — *Каменные плиты? Где мы?* — «И я объясню».

Я на некоторое время отключаюсь. Когда я снова прихожу в себя, я сижу в одном из кресел. На правой руке тугая повязка, и под ней что-то, что не является носком. Мои руки лежат на подлокотниках, без наручников, хотя на запястьях болезненные красные полосы от металла. Я чувствую пальцы — в основном — даже могу ими пошевелить. И впервые за несколько часов рука не убивает меня. Я осознаю боль, но она будто по ту сторону толстого шерстяного одеяла.

Ирис сидит в другом кресле, держит странной формы чашку из жёлтого пластика и смотрит на меня. Она убрала волосы наверх и сменила обычный офисный casual на то, что мой тонкий вкус в моде определяет как либо поздневикторианский траурный наряд, либо одеяние жрицы культа. Или, может, она просто пришла из готического ночного клуба со строгим дресс-кодом.

Я смотрю мимо неё. Мы в подвале, это точно — спроектированном архитектором из англиканской школы барочного соборостроения. Здесь сводчатые арки и летящие контрфорсы, резной камень и тяжёлые деревянные перегородки, отделяющие нас от затемнённых нефов и туннелей. Прямо как в церкви, если бы не отсутствие окон. Путти и ангелы порхают к тенистому потолку. Там ряды дубовых скамей, почерневших от времени. «Где мы?» — спрашиваю я.

«Мы в подземной часовне Древнего и Почётного Ордена Колесных Мастеров, — говорит она. — У них была и наземная часовня, но эта — более приватная».

«Более пр…» — я замолкаю. «А древние колесных дел мастера случайно не были прикрытием? Для братства иного толка?»

Ирис, кажется, забавляет эта идея. «Вряд ли\! Их вычистили ещё в 1890-х, но никто не нашёл спуска в этот подвал. Нам пришлось изрядно потрудиться с уборкой, бесконечные переосвящения и экзорцизмы, прежде чем мы смогли посвятить часовню её истинному предназначению». Она кривится. «Черепопоклонники».

*Черепопоклонники? Она имеет в виду…? О Боже*. Существует столько же разновидностей культистов, сколько тёмных сущностей, перед которыми они могут дрочить. Если это место имеет историю потустороннего поклонения, уходящую на полтора века назад, то это место силы — и это ещё до учёта его расположения внутри огромного кладбища, на одном конце ley-линии, ведущей в самое сердце Лондона, по которой за почти сто лет прошли десятки тысяч мертвецов. Всё это должно быть гигантским некромантическим конденсатором. «Так оно пустовало, и твои люди въехали?»

«Более или менее, да».

«Твои люди — это, хм. Официально Свободная Церковь Вселенского Царства? Или неофициально…?»

Она качает головой. «Свободная Церковь здесь не слишком полезна — знаешь, у британцев эта привычка не носитьвыставлять веру напоказ

. На нас бы очень странно косились, если бы мы ходили и тискали змей, проповедуя евангелие процветания, — даже несмотря на то, что такое поведение является обязательным для биржевых маклеров. Нет, в этой части пруда мы в основном используем местные отделения Консервативной и Юнионистской партии. И некоторые лейбористские группы, мы не привередливы».

Просветление наступает, и оно не радует. Во-первых, травяные корни тори известны своей чертовски независимой позицией — их местные отделения практически управляют сами собой. А во-вторых, политическое влияние… Разве премьер-министр не очень ратует за общественные и религиозные инициативы? *О, чёрт возьми…*

Я моргаю, по-совиному глядя на неё. Ирис подаётся вперёд, озабоченная. «Хочешь баночку «Ред Булла»? Уверена, тебе не помешает взбодриться».

Я киваю, не в силах говорить. «Почему я?» — спрашиваю я, когда мужчина-прислужник в длинной чёрной рясе, естественно, бесшумно приближается с маленьким серебряным подносом, на котором стоит банка энергетика. Я смотрю на неё и дёргаю правой рукой. Он открывает колечко и держит поднос перед моей (функционирующей) левой рукой. Я с благодарностью беру банку и умудряюсь отправить большую часть глотка в горло, а не на футболку. Когда он отступает, я повторяю свой вопрос: «Зачем вы похитили *меня*? Потому что теперь мне совершенно ясно, что этот маленький фарс *именно* обо мне. Мы все попалась на удочку. Ирис — один из двух самых лучших менеджеров, которые у меня когда-либо были, — второй — Энглтон, — и она была на шаг впереди нас всё это время. Она, наверное, и отчёт Мо спёрла. «Зачем?» Я же никто».

«Ты недооцениваешь свою ценность, Боб». Она поднимает свою чашку и улыбается поверх её края, отпивая что-то тёмное. Я моргаю, фокусируясь на ней. (*Это не чашка,* — понимаю я с отстранённостью. *Почему она пьёт из… потому что она* культистка*, идиот*.) «Тебя уже восемь лет готовят к высшему руководству. Ты это знал, да? Но у тебя только третий разряд специалиста. Маловато для того, кто отчитывается напрямую перед ОСОБЫМ УПОЛНОМОЧЕННЫМ, поэтому я покопалась. Тебя не придерживают; просто в Прачечной Y-образный путь продвижения — административный и оперативный расходятся выше определённого уровня. Тебе должны повысить разряд позже в этом году, Боб. Если ты пройдёшь комиссию, тебе дадут четвёртый разряд (оперативный). Звучит не очень, но это первый шаг от развилки в оперативную иерархию, и это даст тебе право командовать армейскими майорами. Или полицейскими суперинтендантами. У меня шестой разряд (административный), но ты мог бы мной *командовать*. А через год, если ты совсем не свихнёшься, тебя будут готовить к пятому разряду (оперативному)».

Я пытаюсь не таращиться открыто. Я, честно говоря, не слишком следил за своим разрядом: мне регулярно повышают зарплату и ступени, и я знал, что меня рано или поздно повысят, и знал о Y-пути, но мне и в голову не приходило, что я могу фактически перескочить через три разряда.

«Я видела твоё личное дело, Боб. Оно впечатляет. Ты решаешь вопросы, и Энглтон очень высокого мнения о тебе. *Энглтон*. Ты понимаешь, что это значит, да?»

Я киваю. Во рту пересохло, я чувствую, как пульс трепещет. «Ты же не внедрилась в Прачечную только ради того, чтобы подобраться ко мне. Да?»

Она усмехается. «Нет, Боб, нет». *Мы. Ох, ёбаный в рот*. В Прачечной больше одного внедрённого культиста? Я сглатываю. «Но я давно искала такого, как ты. Ты на пути к руководящей должности, когда звёзды сойдутся. Тебе повезло, *повезло*». Её голос понижается до низкого напева, когда она поднимает детский череп и осушает его, затем протягивает для новой порции. «Конечно, это не сработает».

«Что не сра… прости?»

«Всё». Она пожимает плечами. Эффект довольно привлекательный, если у тебя пунктик на готов. «Давай, скажи мне, что, по-твоему, будет дальше».

*О чёрт*. «Сейчас, — осторожно говорю я, — злой культист произносит монолог перед пленным агентом и пытается обратить его на свою сторону. Это никогда не работает. Да?»

Ирис качает головой. «Ты, наверное, прав, но я должна попытаться. Ладно, вот моё предложение. Если бы я хотя бы на мгновение думала, что официальная политика, изложенная в ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, имеет хоть малейший шанс на успех — если бы было *хоть отдалённо* возможно, что мы, человеческий род, сможем стоять плечом к плечу против Древних и построить щит от нашего Тёмного Императора, думаешь, я бы хоть на секунду колебалась?» Она смотрит на меня оценивающе. «*Ты* знаешь, насколько высоки шансы против нас. Нас просто слишком много — мы повреждаем структуру реальности чрезмерным наблюдением\! И мы не можем их убить, не высвободив импульс некромантической энергии, который привлечёт всех пожирателей мозга на тысячу световых лет во всех направлениях. Новейшие исследования» — она прикусывает нижнюю губу — «означают, что прорыв неизбежен и скоро. Мёртвые вещи шевелятся, и чем сильнее мы боремся с неизбежным, тем хуже будет».

Она замолкает. В отчаянии? Или смирившись?

«Ты хочешь сказать, что если изнасилование неизбежно, нужно расслабиться и попытаться получить удовольствие. Так?»

Она сверкает на меня глазами, на мгновение в них кровь: «Нет\! Я не за… за получение удовольствия. Меня интересует *выживание*, Боб, достижение соглашения. Выживание любой ценой и обеспечение непрерывности человеческой расы — вот о чём сейчас Братство Чёрного Фараона. Я не буду тебе врать, отрицая, что наша история ужасна, но мы меняемся со временем. Наша цель на самом деле *твоя* цель, если задуматься».

Что для меня — заявление *«О чёрт»* с латунными колокольчиками. Это не то чтобы у меня не было своих тихих, грызущих сомнений по поводу методов и целей Прачечной, и её периодической склонности заменять прогресс круговыми пинаниями задниц. Ирис чертовски хороша в своём деле. Разве я не думал раньше, что пойду за ней в ад, если…

— Если бы я не слышал эхо голоса Мо, напоминающего мне: *«тела культистов уже съели лицо светловолосой учительницы и большую часть её левой ноги, но маленький сомалийский мальчик всё ещё кричал»*…

«Ты использовала фразу, — тихо говорю я. — Не думаю, что она значит для тебя то же, что для меня. *Любой ценой*». Я ставлю банку с энергетиком. Я её осушил, но всё ещё истощён, и боль всё ещё прячется, сразу за гранью моего восприятия. Плюс, я чувствую себя опустошённым, бессчётное количество лет старше своего возраста. «Подразумевая, что цель оправдывает средства».

«Именно так». Ирис кивает. «Итак. Ты присоединишься к нам по своей воле?»

Я обдумываю её вопрос с должным весом. «Иди на хрен».

Она вздыхает. «Не будь ребёнком, Боб. Ты мне нравишься, но я не позволю твоему эгоистичному приступу раздражения стоять на пути выживания человечества». Она встаёт, собирает свою мантию и проходит мимо меня. «Приведите его», — приказывает она.

Сильные руки культистов хватают меня под плечи и поднимают. Я не в том положении, чтобы сопротивляться, пока они выводят меня за ней. «Что ты собираешься со мной сделать?» — кричу я ей вслед.

Она замирает перед дубовой дверью, утыканной тяжёлыми железными гвоздями. «Боюсь, мне придётся тебя принести в жертву, — извиняющимся тоном говорит она, — чтобы Пожиратель Душ мог ходить по коридорам Прачечной в твоей быстро продвигаемой по службе шкуре. Мне правда жаль, дорогой. Обещаю, я постараюсь сделать так, чтобы было как можно менее больно».

Дверь открывается перед ней, и они тащат меня вниз, в катакомбы.

**15.

МЕРТВЕЦ ИДЁТ**

НА КУХОННОЙ ДОСКЕ ЛЕЖИТ НАДКУСАННЫЙ БУТЕРБРОД, РЯДОМ С ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ЧАЙНИКОМ — ПУСТОЙ ПАКЕТ ИЗ-ПОД МОЛОКА, и для наблюдателя в углу комнаты этот бутерброд — вещь, внушающая ужас.

Мо смотрит на него почти минуту. Затем очень осторожно поднимает верхний ломтик хлеба. Листья салата, нарезанный помидор и либо курица, либо индейка — не ветчина. Она глубоко вздыхает, на мгновение вздрагивает, затем движется дальше. Фабричная курица с обрезанным клювом, не оглушённая должным образом на бойне — это объясняло бы тень в левом окуляре её очков. Не нужно вспоминать тот туннель в Амстердаме и то, куда он вёл…

Вот он: типичный лондонский семейный дом. Недавно отремонтированная кухня, столовая со стеклянными дверями, выходящими на внутренний дворик в саду, гостиная с эркером на фасад, лестница в прихожей, чулан под лестницей, боковая дверь в гараж, спальни и ванная наверху. Откуда же тогда этот подкрадывающийся ужас?

Мо крадётся по гостиной, как тень возмездия, подняв скрипку наизготовку. На полке над плазменным телевизором стоит ряд книг. *«Менеджмент для чайников»*, *«Сила позитивного мышления»*, *«Книга мёртвых имён»* — она замирает. «Какого *хрена*?» — очень тихо говорит она. Она видела *это* и раньше, в несекретной секции архивов: это перевод сэра Ричарда Бёртона *«Аль-Азиф»*, исходный текст, на который ссылался безумный pulp-писатель из Провиденса, переименовавший его в *«Некрономикон»*. Ничего особо значительного — это в основном бессвязный бред шизофреничного поэта, выкурившего слишком много гашиша — но в пригородной гостиной это так же неуместно, как основной боевой танк на главной улице.

Снаружи доносится гул, похожий на тяжёлый грузовик. Мо смотрит в окно как раз вовремя, чтобы увидеть мелькание синих проблесковых маячков. Комок напряжения покидает её плечи. Она выходит в прихожую, к входной двери, и замирает.

На ковре перед ней лежит дорожка. Ковёр ручной работы с замысловатой мандалой. Для неэкипированного гражданского он мог бы выглядеть безобидно, но в очках Мо жужжащий, гудящий туннель лжи, мерцающий зеленоватым светом, неоспорим. Она опускается рядом с ним на колени, осматривая шерстяной край. Очень осторожно она опускает смычок на струны своего инструмента. Её пальцы скользят по грифу, оставляя тонкий налёт кожного жира и крови, когда струны загораются, прорезая ярко-синие полосы в воздухе над мандалой. Она играет фразу, нисходящую в завывающий стон, затем восходящую в жуткий крик. Затем играет её снова, громче. Ковёр тлеет. Ещё раз, с акцентом: и раздаётся хлопок, когда связь между тканым шерстяным ковром и местом, с которым он был соединён, разрывается.

Облако едкого дыма от ковра заставляет Мо закашляться. Невидимый детектор дыма начинает завывать, когда она, спотыкаясь, идёт вперёд и рывком открывает входную дверь. «Сюда\!» — кричит она пожарным, идущим по подъездной дорожке. Когда первый из них достигает её, она протягивает руку: «Я проверила первый этаж. Там был приветственный коврик, но я его обезвредила: думаю, теперь чисто, но дайте мне проверить лестницу».