«Понял, мэм». Хоу поворачивается к своим людям, пока Мо начинает проверять лестницу на предмет сюрпризов. «*Ждите*, пока леди проверит лестницу. Страшный, займись гаражом. Лен, задний двор. Джо, покажи доктору Энглтону в гостиную».

Десять минут спустя Мо присоединяется к Энглтону внизу. Он сидит в кресле с цветочным рисунком с книгой на коленях, выглядя совершенно как чей-то пришедший в гости дедушка. Он закрывает её и мягко смотрит на Мо. «Что вы нашли?» — спрашивает он.

«Ничего хорошего». Она стягивает очки и садится на край дивана, затем начинает убирать инструмент в футляр. Вытирая окровавленные отпечатки пальцев с грифа тряпкой: «Кто здесь жил?»

«Интересный вопрос. Удивитесь ли вы, если я скажу вам, что это — предназначенное помещение?»

Пальцы Мо замирают. Её глаза расширяются. «Нет. Правда?»

«Очень интересно: Водопроводчики, похоже, не знают, что подписали Чистый лист на Безопасный дом Браво-Дельта-2, не проведя инспекцию. Он приписан к одному из наших менеджеров, кстати: Специалист 6-го разряда (административный) Ирис Карпентер. Она живёт здесь уже несколько лет». Щека Энглтона дёргается. «Муж и дочь студенческого возраста, типичная счастливая семья. Семья, которая вместе молится, вместе и остаётся: или, может, пожирает? Боб отчитывался перед ней, и она была в комитете по КРОВАВОМУ БАРОНУ. Мы нашли нашего крота».

«Но задний дворик…»

Энглтон закрывает свою книгу. Это, конечно, Бёртон. «Да», — говорит он, вкладывая абзацы предчувствия в односложное слово.

«Там наверху есть спальня, — дрожащим голосом говорит Мо. — Оконная рама заколочена гвоздями, дверь запирается снаружи, и на полу поролоновый матрас с пятнами крови на нём. Чудовищное тау-поле, отголоски насильственной смерти — недавней. И грязная тарелка».

«Вот как?» Энглтон осторожно снимает очки, затем достаёт из кармана пиджака тряпочку. Начинает протирать линзы.

На лестнице грохочут ботинки. Мгновение спустя в гостиную врывается пожарный. «Сэр\!» — в правой руке он держит что-то блестящее.

«Что там?» — раздражённо спрашивает Энглтон, поднося очки к свету.

«Дайте сюда». Мо тянется к предмету. «Это новый телефон Боба». Она встаёт, держа его близко к себе: «Где вы его нашли?»

«Он был под комодом в той маленькой комнате. О, и в гараже тело — не из наших». Уорент-офицер Хоу выглядит мрачно: «Мы опоздали всего на час или около того. Судя по пятнам крови и телу — ещё влажное и тёплое».

Мо в отчаянии топает правой ногой по полу. «Они были на шаг впереди нас всё это время, потому что они сидели на наших расследованиях, внутри нашего цикла принятия решений. Вот куда делся отчёт Дауэра. Вот куда делся тот пропавший меморандум. У них Боб — что мы *будем* делать?»

Энглтон снова надевает очки. «Я думал, это очевидно, — мягко говорит он. — Мы должны его найти».

«Как?»

Энглтон встаёт. «Это ваша специальность. У вас есть его амулет, его телефон, его ноутбук, если у вас есть хоть капля здравого смысла, у вас есть предмет недавно ношенного нижнего белья…»

Мо дёргано кивает. «Он был *здесь*. Если есть след…» — она поворачивается к Хоу: «Тот поролоновый матрас с кровью. Вы взяли образец?» Хоу протягивает пакет для улик, его содержимое чёрное и мягкое. «Этого хватит».

«Назад в грузовик». Энглтон машет им из гостиной вперёд. «Надеюсь, мы успеем вовремя».

«Что, по-вашему, они с ним сделают?» — тревога Мо очевидна.

«У них есть меморандум». Энглтон пожимает плечами. «Думаю, они попытаются призвать Пожирателя Душ и подчинить его плоти Боба».

«Они…» — Мо смотрит на него. «Боб сказал, вы дали ему подделку\!» — обвиняет она.

«Нет, просто ксерокопию». Ироничная улыбка Энглтона ужасна. «Пожиратель Душ уже занят: если они попытаются провести ритуал, они получат не то, что, по их мнению, просят. И я признаю, я не ожидал, что они зайдут так далеко. Я не непогрешим, девочка».

Минуту спустя водитель включает синие проблесковые маячки и выезжает на дорогу. Позади уходящего грузовика входная дверь дома широко распахнута, словно готовая принять следующих официальных посетителей. Но жертвам под внутренним двориком придётся подождать ещё немного.

— --

ЛАДНО, Я ОШИБАЛСЯ НАСЧЁТ КОМАНДЫ А И КОМАНДЫ Б.

И я ошибался насчёт культистов и того, во что они верят.

Если предположить, что Ирис говорит правду, есть точка зрения, с которой их действия, если не оправданы, то по крайней мере понятны. Бедные, непонятые массовые убийцы, движимые только лучшими намерениями. И их сердца *чисты*, потому что цель, к которой они стремятся, — единственная, которую любой здравомыслящий…

*Остановись.* Это синдром Стокгольма, склонность похищенных начинать смотреть на вещи с точки зрения похитителей. *Просто остановись.*

Меня ведут по туннелю к призывной решётке, где они планируют превратить меня в носителя для демонического вторжения из другой вселенной, а моё подсознание пытается увидеть вещи с их точки зрения? Я запутался…

Это широкий туннель, с низким потолком. Примерно каждые пять метров стоит культист, мужские или женские фигуры в капюшонах и чёрных рясах, держащие лампы, чтобы освещать побеленные кирпичные стены и ниши в них. В нишах есть обитатели; они стоят там уже *долгое* время. Дует мягкий, сухой ветерок — понятия не имею, как у них устроена вентиляция — и некоторые из обитателей довольно хорошо сохранились. То, как кожа обтягивает череп, стягивая иссохшие губы, обнажая пожелтевшие клыки и почерневшие языки, почти как будто они кричат. Мёртвые здесь численно превосходят живых, все одеты в пыльные викторианские или эдвардианские наряды. Если у Ирис всё получится по её плану, я скоро к ним присоединюсь — или того хуже. Когда я подписывал Акт, на мою душу наложили обязывающее обещание: Прачечная не любит, когда её сотрудники оставляют после себя призраков и ревенантов, которые могут подвергнуться допросу. Никаких посмертных отголосков для меня.

Мы проходим мимо стеллажа из деревянных полок, прогнувшихся под тяжестью груд черепов и связок бедренных костей с выцветшими бирками, и останавливаемся у ещё одной дубовой двери. Один из культистов — кажется, я узнаю под капюшоном Джулиана с дробовиком-каннибалом? — выступает вперёд с ключом. Сердце колотится, меня бьёт лихорадка, и в довершение всего мне так страшно, что я рискую потерять контроль над мочевым пузырём, как невиновный, которого тащат на казнь. Я также зол. *Держись за эту злость,* — говорю я себе. Затем я начинаю мысленно составлять фразы на энохианском.

Если они полны решимости убить меня, то пошли они — я уйду с треском.

Мёртвые. Я чувствую, как они теснятся вокруг нас, за пределами тусклого света светодиодных фонарей. Пустые сосуды, ждущие, энтропийные стоки рандомизированной информации, все заряженные, и некуда деться. Эти мертвецы не питают любви к живым среди них: последователи ужасного культа плодородия, породителя нечистых вещей — теперь мёртвые и иссохшие, они лежат здесь, где когда-то проводили странные вакханалии, наблюдая, как суровые пуритане из Чёрного Братства оскверняют их гробницы и переосвящают их алтари. Вряд ли они могут быть довольны новыми жильцами, не так ли?

Чтобы призвать вселяющуюся сущность, нужна кривая геометрии Дхо-Нха, кровавое жертвоприношение и итерация определённых теорем. (Не говоря уже об источнике энергии, но я сижу прямо на некромантическом эквиваленте ГАЭС Динорвиг: если я не смогу зажечь свет с *этим*, могу сразу сдаваться.) Я знаю это дерьмо: прошли годы с тех пор, как я делал это впервые. Я могу примерно визуализировать кривую, и если попытаться согнуть правую руку — *о боги, как больно* — это капля крови, которую я чувствую? Я начинаю мысленно бормотать, пытаясь удержать искажённый каркас в мысленном взоре: *Один плюс не-один равно нулю; пусть масштабирующий коэффициент будет квадратным корнем из*…

Дверь открыта. Насколько велико это место, вообще? Древний Орден Колесных Мастеров, должно быть, купался в деньгах. Жертвенная процессия снова начинает двигаться, и теперь культисты вокруг меня начинают петь странную песню, похожую на погребальный плач. Мы спускаемся по широким ступеням — почти два метра шириной, по обе стороны которых лежат пыльные матрасы — к центральному углублению под низким сводчатым потолком. Черепоголовые, вероятно, использовали это пространство для своих оргий, более века назад; его преследует призрачная вонь телесных жидкостей. Нас приучили думать о викторианцах как о ханжах, ужасающихся при виде ножки стола, но этот миф был создан в 1920-х годах на пустом месте, чтобы дать их бунтующим детям повод указать пальцем и сказать: «*Мы* изобрели секс\!» Реальность сложнее: викторианцы были в высшей степени распутны за закрытыми дверями, отрицая всё на публике в погоне за честностью.

Теперь культисты вокруг меня дышат чаще, повышают голоса, пытаясь заглушить фантомные вздохи и стоны тысяч мёртвых и иссохших соблазнителей. Я пытаюсь придерживаться своего собственного напева, но трудно сосредоточиться на самоубийстве, когда вокруг тебя так легко спят призраки чревоугодия.

В центре колодца из матрасов стоит огромная кровать: кровать с балдахином, на четырёх столбиках, под пологом из богатой чёрной парчи, чёрные вертикальные стойки поддерживают драпировку, столь же замысловато украшенную, как любые викторианские похоронные дроги, а у её подножия стоит огромный сундук. Кровать достаточно широка, чтобы вместить полдюжины — *не спящих*, — понимаю я, — хотя сейчас там лежат только два тела, свернувшиеся в позе эмбриона у одного края.

Пока певцы продолжают, двое приспешников Ирис подходят к кровати. Они поднимают одеяло, сваленное у подножия, закрывая мумифицированных обитателей; затем они берут шнуры, свисающие с основания каждой стойки, и прикрепляют к ним кандалы.

«Нет», — говорю я. «Нет\!» Затем я пытаюсь укусить руку, которая тянется к моему рту с кляпом.

«Мамочка сказала не причинять тебе лишней боли, — объясняет Джонкилл. — Так что открой пошире, или…» — её другая рука хватает меня за пах и сжимает. Я задыхаюсь от боли. *Сука*. «Вот хороший мальчик\!»

Когда они швыряют меня на покрывало, во все стороны вылетает облако вонючей пыли, висящее в воздухе таким густым, что я задыхаюсь и чихаю. Их нужно шестеро, чтобы удержать меня и застегнуть кандалы, и я почти теряю сознание, когда они вытягивают мою правую руку — морфий, должно быть, выветривается. Всё размывается на несколько секунд. Я смотрю на внутреннюю сторону балдахина над кроватью, и мне кажется, что я уже видел его раньше — видел в мысленном взоре минуту назад, на самом деле.

Это не кровать: это алтарь. Когда-то он принадлежал культу плодородия. Он использовался для сексуальной магии. Что я знаю о сексуальной магии, и ревенантах, и призываниях? *Думай\!*

Хор занимает позиции вокруг кровати, продолжая своё песнопение; Ирис медленно обходит её, нанося рисунок с помощью небольшого состояния в гранулированном серебре, высыпаемом из старинного порохового рога. Затем она подходит к сундуку в ногах кровати и ждёт, пока ещё двое культистов принесут разнообразные инструменты и ингредиенты для призывания: ножи, зеркала, неприятно слепленные чёрные свечи, ноутбук и книжные колонки. Большую часть времени она вне поля моего зрения, если только я не подниму голову — это трудно, — но я постепенно понимаю кое-что ещё: она использует сундук в ногах… первоначальный алтарь, как свой собственный алтарь для призывания. Они положили меня на призывную решётку *другого* культа.

Ирис — специалист 6-го разряда (административный) — менеджер среднего звена в административной ветви, — потому что она не очень-то талантлива в магии. И я в положении человека, приговорённого к повешению, чьи неопытные палачи временно усадили его на электрический стул, пока они соображают, как завязать петлю. Только магия работает не так. Мои плечи начинают трястись. Я пытаюсь взять себя в руки. Проходит несколько секунд. Я открываю глаза и смотрю на изголовье кровати, и сгибаю правую руку, пока почти не теряю сознание. Затем, когда я снова прихожу в себя, я снова начинаю мысленно бормотать, повторяя чёрную теорему, которую начал снаружи у двери в это место.

Ирис начинает петь, на арамейском, кажется — что-то, содержащее тревожно знакомые имена. Я отключаюсь от неё и сосредотачиваюсь на своём собственном булькающем, клокочущем мысленном бормотании.

Они привязали меня к электрическому стулу, но не заметили, что на мне пояс смертника…

— --

ЧЁРНЫЙ БМВ МЕДЛЕННО ЕДЕТ ПО ОБСАЖЕННОЙ ДЕРЕВЬЯМИ ПРОСЁЛОЧНОЙ ДОРОГЕ В ПОЗДНИХ СУМЕРКАХ. С одной стороны — забор, за которым деревья заслоняют вид. С другой стороны — двухметровая кирпичная стена, старая, местами обветшалая, за ней тоже деревья — но посаженные реже, чем в лесу напротив. Чёрный минивэн следует за седаном БМВ, который сбросил скорость значительно ниже разрешённой на национальных дорогах.

«Где-то здесь», — говорит водитель, хмурясь на ярко светящийся прямоугольник карточки на приборной панели.

«Сигнал слабеет, — говорит Панин. — Думаю» — он косится в окно — «наш человек по ту сторону этой стены».

В этот самый момент стена прерывается, открывая подъездную дорогу. Дмитрию не нужно подсказывать, чтобы свернуть на неё; следующий минивэн проезжает мимо, но дорога пуста, и его водитель сдаёт назад до поворота.

Там сторожка, как в загородном поместье, и чёрные чугунные ворота, увенчанные пиками. В доме нет огней, ворота заперты на цепь. Панин указывает на них. «Откройте это».

«Слушаюсь, сэр\!» Пассажир на переднем сиденье выходит и приближается к воротам. Ему требуется меньше минуты, чтобы взломать висячий замок и снять цепь; он машет маленькому конвою проезжать, затем наклоняется в открытую дверь БМВ, когда тот медленно подъезжает. «Закрыть или оставить открытыми, сэр?»

«И то, и другое». Охранник исчезает снова, дверь машины закрывается, когда водитель медленно ускоряется по узкой, тёмной лесной дороге. Водитель бросает на него взгляд в зеркало заднего вида. Ему повезло: всё, что ему нужно делать сегодня вечером — стоять на страже у ворот. Что может пойти не так?