Свежий воздух обдает мою спину, когда крышка багажника распахивается. Внутренний свет зажигается, показывая мне серый ковер в сантиметрах от моего носа. «Он…»

«Да. Бери за ноги».

Я напрягаюсь, готовый пнуть, но они слишком быстры. Они оборачивают что-то — похоже на ремень — вокруг моих лодыжек, и я не могу развести ноги. Кто-то другой натягивает мне на голову холщовый мешок, слабо пахнущий гнилыми овощами. Затем слишком много рук хватают меня, поднимают и бросают с предсказуемыми последствиями.

Когда я всплываю в море боли, я обнаруживаю, что лежу на левом боку — маленькая милость. Не уверен, на чём я лежу: похоже на каталку или, возможно, носилки. Холодно, пахнет дезинфекцией, и они катятся по твёрдой гладкой поверхности. Я не вижу: моя рука — чудовищная, отвлекающая стена боли, я всё ещё в наручниках, а теперь меня ещё и с мешком на голове и со связанными лодыжками. *Так-то лучше, чтобы бежать*. Очевидно, меня заносят внутрь…

*Внутрь?*

Что-то подсказывает мне, что да, мы сейчас внутри. Может быть, отсутствие свежего воздуха, или эхо, или земля под колёсами этой каталоги. Мы, должно быть, почти на месте. Я отвлекаюсь, пытаясь вспомнить таблицу переходов для 2,5-й универсальной машины Тьюринга Кантора — той, что с пятью шахматными фигурами и доской. Я всегда был ужасен в шахматах, никогда не вникал достаточно глубоко в школе, но универсальные машины Тьюринга я понимаю, и если я смогу удержать в голове достаточно ходов, прежде чем серое вещество превратится в швейцарский сыр, я, возможно, смогу что-то запрограммировать. *Чёрт возьми, Боб, ты же маг\! Придумай что-нибудь\!* Но всё размывается, когда тебе больно. Как и большинство моих коллег, я лучше всего работаю в тёплом уютном офисе, с огромным монитором на столе и банкой принглс перед собой. Я начинаю ругаться шёпотом, на среднем энохианском: этот язык годится только для проклятий. (И для приказов ходячим мертвецам.)

Мы останавливаемся, затем слышен скрежет открывающихся дверей. Я переезжаю через порог — *лифт*, кажется. Затем мы начинаем спускаться. *Чёрт, лифт. Мы под землёй. Этого* мне *только не хватало*. Я зол. Я также в ужасе, и мне больно, и кружится голова, и меня тошнит. Сердце колотится.

«Вы проснулись, мистер Ховард?» — щебечет Жизнерадостная Джонкилл, демоническая принцесса из Слоун-сквер.

«М-м-м», — говорю я. *Пошла ты*, было бы уместнее, но в моём нынешнем положении я чувствую себя неуверенно.

«Хвала Фараону\!» — это кто-то другой: мужской голос, *не* Джулиан. *Наблюдай, Ориентируйся — окей, тебе присвоено временное обозначение Козлоёб №3*. «Что с его рукой?»

«Полуночный перекус, неужто не ясно», — отвечает Джулиан откуда-то от моих ног. «Всевышний уже здесь?»

«Да, — говорит №3. — Вас ждут».

«Ой\!» — взвизгивает Джонкилл. Она тычет меня в рёбра сильнее, чем нужно: «Ты сейчас увидишь Мамочку\! Разве это не волнующе?»

Я понимаю, что ответ «нет» может обидеть, и держу рот на замке. Я пытаюсь связать воедино Слова Команды, чтобы заставить нежить повторять поведенческий цикл — *эй, Мамочка?* Картинки линии канканирующих трупов в бинтах проносятся в воображении. *Дурак, они тебя убьют. Сосредоточься\!* Та часть меня, которая следит за происходящим и врубилась в эту очень неприятную реальность, паникует из-за вялой отстранённости, охватывающей остального меня. Он делает попытку завладеть моими губами: «Где… мы…?» — слышу я свой хрип.

Лифт со скрежетом останавливается, и я чувствую прохладный сквозняк, когда двери открываются.

«Бруквудское кладбище. Вы здесь бывали раньше? Это просто изумительно\! Это самый большой некрополь в Англии, он занимает более восьми квадратных километров, и здесь похоронено более четверти миллиона человек\! Это *наша* секция — раньше она принадлежала Древнему и Почётному Ордену Колесных Мастеров, ещё в восемнадцатом веке…»

«Тише, — говорит №3. — Не надо ему этого рассказывать».

«Не понимаю, почему нет, — обиженно говорит Джонкилл. — Всё равно ведь не сбежит?»

*Верно, напомни мне, что я обречён, посмотрим, будет ли мне дело*. Эй, разве Бруквуд не там, где заканчивалась Некрополитен-лайн? *О, логично*. Культисты построили свою чёртову штаб-квартиру прямо на источнике энергии для той ley-линии, которой они меня ловили. И, давайте смотреть правде в глаза, район хороший. Здесь проблем с преступностью практически нет, местная полиция ведёт себя тихо, здесь мёртвая тишина…

Меня вывозят в то, что, я почти уверен, является подземным уровнем. Лифт в мавзолее? Не имеет смысла. Так что это, вероятно, здание морга, заброшенное и перепрофилированное. Я стараюсь не подавать виду, что по спине бегут холодные мурашки, пока они везут меня по короткому проходу, затем останавливаются.

«Приветствую, Госпожа», — говорит Джонкилл, и в её голосе впервые слышна тревожная дрожь. «Мы привели желаемого?»

Я чувствую четвёртое присутствие, холодное и отстранённое. У меня странное ощущение, что меня осматривают…

«Хорошо. Всевышний примет вас сейчас». Голос холоден, как безымянная могила.

Я слышу, как открывается дверь, и меня молча ввозят внутрь. Внезапно кто-то наклоняется ко мне и сдёргивает холщовый мешок с моей головы. Здесь темно, глубокие сумерки подвала, освещённые только светодиодными фонарями, но не настолько темно, чтобы я не мог разглядеть Всевышнего.

И вот тут я понимаю, что попал в гораздо более серьёзную переделку, чем мог себе представить.

— --

МО СЛУШАЕТ ТЕЛЕФОН В НЕВЕРИИ. «ОНИ *ЧТО*?» — ТРЕБУЕТ ОНА.

«Они оставили скрепку прикреплённой к книге в Путнийской библиотеке, — говорит Энглтон с ледяным достоинством. — К экземпляру «Звери, люди и боги» Фердинанда Оссендовского».

«Значит, вы его потеряли».

«Если у вас нет идей получше».

«Я вам перезвоню». Она щёлкает крышкой телефона и смотрит через стол. Идея начинает оформляться.

«Кто это был?» — спрашивает Панин. «Если вы не против…»

«Это был Энглтон. Меморандум всё ещё пропал. Противник обнаружил его следящее устройство и нейтрализовал».

«Примите мои соболезнования».

«Хм. У вас есть машина? Потому что если да, я была бы признательна за возможность доехать до дома». Десять минут спустя чёрный BMW с дипломатическими номерами медленно петляет между мерами по успокоению движения. Мо откидывается на сиденье, сжимая футляр со скрипкой, и закрывает глаза. Машина большая, но кажется тесной, с водителем и телохранителем спереди и Паниным, сидящим рядом с ней сзади.

«У вас есть какой-то план?» — тихо спрашивает Панин.

«Да». Она не открывает глаз. «Энглтон зашёл в тупик, пытаясь отследить пропавший документ. Но это не единственный актив, который культисты получили в свои руки».

«Ваш муж». Ноздри Панина раздуваются. «У вас случайно нет на него маячка?»

«Нет». Она не утруждает себя объяснениями, что оперативники Прачечной не носят с собой жучков, потому что то, что может отследить одна сторона, могут подобрать и другие. «Однако у него есть мобильный телефон».

«Они его выключили или выбросили».

«Первое, надеюсь. Если так, я могу отследить *это*». Блестящий, чёрный как жук автомобиль останавливается во втором ряду перед рядом ничем не примечательных террасных домов. «Пожалуйста, подождите. Я только на минуту», — добавляет она, вылезая.

Через девяносто секунд она возвращается, её аварийный рюкзак весит чуть тяжелее на плече. «Ноутбук», — объясняет она.

«Ваше начальство разрешает вам носить домой секретные документы?» — Панин поднимает бровь.

«Нет. Это его личный. Он синхронизирован с его телефоном. Который тоже является личным устройством». Она пристёгивается, затем открывает экран ноутбука. «Ладно, посмотрим». Она вставляет флешку в машину, трёт большим пальцем по окошку на ней: «А *это* — защищённый накопитель, загруженный утилитами, исполняемыми на месте. Ничего экзотического, заметь, чисто функциональные штуки. А, вот. В конце дороги поверните налево…»

Водитель не говорит ни слова, но у него нет проблем с пониманием её указаний на английском. Машина направляется на юг, медленно петляя по вечерним улицам. Мо возится с ноутбуком, программой-маршрутизатором и маленьким амулетом на конце цепочки, который она держит над экраном: амулет, снятый с шеи. «Это где-то здесь», — говорит она, когда машина медленно едет по очередной извилистой жилой улице, где большие дома стоят за высокими живыми изгородями. «Ого, мы проехали. Ладно, остановитесь здесь». Она достаёт телефон и набирает номер.

«Да?» — Энглтон настороже.

«Я на Хейзлхерст-роуд, рядом с Ламбетским кладбищем, с Николаем и его водителем. Отслеживаю личный телефон Боба. Как скоро вы сможете со мной здесь встретиться?»

«Подождите». *Пауза*. «Будем через пятнадцать минут. Выезжаем. Вы можете подождать?»

Мо косится на Панина, который медленно качает головой. «Не думаю, — говорит она. — У Николая срочные дела в другом месте». Она тянет ручку двери, и та открывается с инерцией скрытой бронеплиты. Она выставляет одну ногу на тротуар: «Прощайте, доктор О'Брайен. И удачи».

Большинство домов на этой улице отдельные, стоящие в дорогой роскоши на своих участках, пара домов на две семьи чуть понижают тон улицы миллионеров. Это Лондон, но район настолько престижный, что у домов есть собственные подъездные дорожки и гаражи. Мо медленно идёт обратно по тротуару, пока не поравняется с живой изгородью у полуособняка со встроенным гаражом, вероятно, середины 1930-х годов. Амулет в её руке пульсирует, когда она неохотно застёгивает тонкую серебряную цепочку на шее и прячет её под одежду. Это то самое место. Она уверена.

Она достаёт телефон, снова набирает номер, говорит: «Тридцать четыре», — затем убирает его. Затем открывает аварийный рюкзак и достаёт пару очков. Надевает их и щёлкает выключателем. Затем крадётся вокруг дома.

Из канализации сзади идёт неприятный запах, а газон не кошен. Живая изгородь не подстрижена: она нависает над слишком длинной травой, как тёмная и дикая борода бога небрежения. Окна дома тёмные, и не только потому, что внутри не горит свет. Внутрь необычайно трудно что-либо разглядеть. Мо смотрит на мощёный дворик перед стеклянными дверьми через свои очки. Это очки добра и зла, часть обычного рабочего оборудования боевого эпистемолога, и их безжалостный контраст выявляет пятна нечистой совести, смешанной с цементом, скрепляющим камни: это сцена из Кромвель-стрит, только дороже, понимает она, и её желудок сжимается. Полицейские криминалисты будут работать здесь позже на неделе, пока таблоидные репортёры будут виться вокруг их голов, как синие мухи, привлечённые гниющими трупами у них под ногами.

Мо движется дальше вокруг дома. Чувство надвигающейся беды сгущается, как статика под наковальней грозовой тучи. Её сердце бьётся слишком быстро, ладони влажные. Она уверена, что телефон Боба здесь, а где телефон, там и Боб. Но это место нехорошее. Внезапно она остро осознаёт, что она одна, ближайшее подкрепление через десять минут.

*Что ж, тогда*.

Тихий щелчок, когда она отщёлкивает защёлки футляра. Мгновения спустя смычок в её руке, подгрифок зажат между челюстью и плечом. Футляр болтается перед её грудью, видны два компактных динамика. На задней стороне инструмента есть наклейка. На ней написано: ЭТА МАШИНА УБИВАЕТ ДЕМОНОВ.

Мо идёт к стеклянным дверям, к неясным теням за ними, и касается смычком струн бледного инструмента. Раздаётся звук, похожий на предсмертный вой призрака, когда струны начинают вибрировать, размываясь и светясь, разрезая воздух на лоскуты. «Откройтесь», — тихо говорит она, и когда она извлекает аккорд, стёкла разлетаются одновременно, а дверная рама выгибается в её сторону. Она вступает в пригородную столовую, играя резкие, диссонирующие ноты тишины, чтобы встретить ужасы внутри.

— --

БМВ В ПОЛУМИЛЕ, КОГДА ПАНИН ПОДАЁТСЯ ВПЕРЁД И ХЛОПАЕТ водителя по плечу.

«Сэр?» — водитель смотрит на отражение Панина в зеркале.

Между пальцев Панина появляется пустая визитная карточка, двойник той, что Панин передал ничего не подозревающему контакту пару дней назад. «Отследи это», — говорит он.

«Слушаюсь, сэр». Водитель тянется назад и берёт карточку, затем кладёт её на приборную панель перед собой. В затемнённом салоне автомобиля она слабо светится.

Мгновение спустя они съезжают на обочину, затем водитель разворачивается и ускоряется. «Если позволите спросить, сэр…» — начинает он.

«Да?» — Панин поднимает взгляд от атласа на коленях.

«Прикажете вызвать подкрепление?»

«Когда будем знать, куда едем, Дмитрий. Терпение».

«Сэр. Не следовало ли вам сказать…?»

«Волк может и не укусить гончую, но это не делает их друзьями. Я намерен добраться туда первым, Дмитрий. Где бы ни было это «туда»».

«Тогда я поеду быстрее. Сэр». Седан ускоряется, направляясь на юг.

— --

«ЗДРАВСТВУЙ, БОБ, — ГОВОРИТ МАМОЧКА ДЖОНКИЛЛ, УЛЫБКА морщит гусиные лапки в уголках её глаз. — О Боже, что ты сделал со своей рукой? Дай-ка взглянуть». Она причитает над состоянием первой помощи Джулиана — очень грубой и наспех, заткнутый рваный носок, примотанный трубчатым бинтом, теперь чёрный от запёкшейся крови. «Тебе правда стоило взять отгул на неделю по болезни: переутомление тебя до смерти доведёт, знаешь ли».

«Пошла на хрен\!» Ярость и боль уступают место смеси отвращения и презрения к себе. Я должен был это предвидеть.

«Не стесняйся, выкладывай всё, — говорит она мне. — Тебе ведь нечего терять, правда?»

*Чёртова* Ирис. Она знает меня достаточно хорошо, чтобы пробить мою броню.

«Ты следила за мной, да?»

«Конечно». Она оглядывается через плечо. «Эй ты. Живо принеси аптечку». Обратно ко мне: «Мне жаль… этого».

«Твоя идиотская дочь всегда ходит и режет незнакомцев, когда тебя нет рядом?»

«Да, — спокойно говорит она. — Это у нас семейное. Не думаю, что ты имеешь право жаловаться, учитывая, что ты сделал с беднягой Гаретом. Хочешь, я сниму с тебя наручники? Только не вздумай глупить: охрана наверху пристрелит любого, кого не узнает».