Я откидываюсь на спинку стула, лихорадочно соображая, как защититься. Мы пробыли на этом совещании всего полчаса, а уже кажется, что прошла вечность: вот это утро\! Но могло быть и хуже: мне нужно выполнить маленькое поручение Энглтона в два часа…

**10.

НОЧНЫЕ ХРАНИЛИЩА**

ПОД ЛОНДОНОМ ЕСТЬ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА, НО, ВЕРОЯТНО, НЕ ТА, О КОТОРОЙ ВЫ ДУМАЕТЕ.

Нет, переформулирую. Под Лондоном есть *много* железных дорог. Есть линии метро, о которых все знают, сотни километров, десятки линий, перевозящие миллионы людей каждый день. И есть пригородные линии лондонских поездов, многие из которых проходят под землей на всём или части своего пути. Есть и другие крупные железнодорожные ветки, такие как CrossRail и евротуннель до Сент-Панкрас. Есть даже Доклендское лёгкое метро, если прищуриться.

Но это лишь действующие линии, открытые для публики. Есть и другие, о которых вы, вероятно, не знаете. Есть туннели глубокого заложения, которые никогда не открывали для публики, построенные для нужд военного правительства военного времени. Некоторые из них заброшены; другие превращены в архивы и секретные хранилища. Есть специальные платформы на станциях общественного метро, системы, построенные в 1940-х и 1950-х, чтобы в случае войны в час уведомления эвакуировать членов парламента и королевскую семью из столицы. Это правительственные поезда, погребённые глубоко и полузабытые.

А есть и совсем странные. Некрополь-железная дорога, которая шла от Ватерлоо до кладбища Бруквуд в Суррее, по переделанному полотну которой я бежал прошлой ночью. Угольные туннели, по которым доставляли топливо к электростанциям Южного Лондона и подземным генераторным залам, питавшим метро. И узкоколейка MailRail, которая более века таскала мешки с письмами и посылками между Паддингтоном и Уайтчепелом, пока её официально не закрыли в 2003-м.

Закрыли?

Не так быстро.

Хранилища, где Прачечная держит свои мёртвые архивы, занимают двести метров заброшенных туннелей метро глубокого заложения недалеко от Уайтхолла. Они находятся в тридцати метрах под землёй, под той ямой, где сейчас заново отстраивают Сервис-хаус по схеме частного финансирования (как раз к ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ). Как вы думаете, как мы доставляем файлы? Или библиотекарей?

У Энглтона для меня есть задание, в хранилищах. И вот, в половине второго я сижу в своём кабинете, прихлёбывая тёплую кружку кофе и дожидаясь человечка с тележкой, когда НекрономиПод начинает вибрировать и издавать звуки, похожие на сигнал тревоги подбитой подлодки.

«Алло?»

Это Мо. «Боб?» — голос у неё не слишком весёлый.

«Да? Ты дома?»

«Сейчас да… не очень хорошо себя чувствую».

Я инстинктивно сжимаюсь. «Могу я что-то сделать?»

«Да». *О, ну да*. «Слушай, насчёт прошлой ночи — спасибо. И спасибо, что дал мне выспаться. Я сегодня просто вымотана, так что отпросилась с еженедельного и думала взять вторую половину дня, чтобы сделать то, о чём мы говорили раньше, — навестить Исследовательский отдел. Но мне нужно было кое-что сделать в офисе, и я подумала, не мог бы ты…»

Я смотрю на часы на рабочем столе. «Может быть, зависит от того, что именно. Я через полчаса отправляюсь в хралище».

«В хранилище? Лично?» — она заметно оживляется. «Отлично\! Я как раз надеялась, что ты сможешь достать для меня один файл, и если ты туда идёшь…»

«Не так быстро». Я замолкаю. «Что за файл?»

«Новый, отчёт, который я заказала. Я могу дать тебе ссылку; он должен быть доставлен сегодня».

«А, понял». Ну, это не должно быть проблемой — думаю, я смогу вписать это в основное задание. «Какой номер?»

«Сейчас…» Она диктует строку цифр, и я повторяю ей. «Да, он самый. Если можешь, захвати его сегодня вечером домой?»

«Напомни мне ещё раз, кто не хотел, чтобы работу тащили домой?»

«Это *другое*. Это я ленюсь, а не ты перерабатываешь\!»

Я улыбаюсь. «Если ты так говоришь».

«Люблю тебя».

«Я тебя тоже. Пока».

— --

В СЕМЬ МИНУТ ТРЕТЬЕГО Я СЛЫШУ ШАГИ И СКРИП КОЛЁС, ЗАТИХАЮЩИЙ У МОЕЙ ДВЕРИ. Я беру пару коричневых манильских папок, с которыми закончил, и встаю. «Архивная служба?» — спрашиваю я.

Человек с тележкой стар и потрёпан до срока. Он в сине-сером комбинезоне и кепке, видавшей лучшие дни; кожа у него иссохшая, как выдержанная газета. Он смотрит на меня тупыми, пустыми глазами остаточного человеческого ресурса. «Архивная служба», — бормочет он.

«Это назад». Я передаю папки, и он старательно вписывает их номера в потрёпанный фанерный планшет огрызком карандаша, примотанного изолентой к верёвке. «И я иду с ними».

Он смотрит на меня не мигая. «Номер документа», — говорит он.

Я закатываю глаза. «Дайте сюда». Забирая планшет, я сочиняю номер полки и записываю его в следующую пустую графу, затем ручкой дублирую на левом запястье. «Видите? Я — документ. Заберите меня».

«Документ… номер…» — его глаза на мгновение косят. «Идём». Он кладёт руки на тележку и начинает толкать её вдоль, затем тревожно оглядывается на меня. «Идём?»

Для ОЧР он на удивление разговорчив. Я плетусь за ним, пока он завершает обход, собирая и раздавая коричневые манильские конверты, пахнущие пылью и давно забытыми секретами. Мы покидаем отдел, направляясь к служебным лифтам в глубине здания; Рита даже головы не поднимает, чтобы кивнуть, когда я прохожу мимо.

Тяжёлый грузовой лифт спускается целую вечность, скрежеща и лязгая. Лампочки мигают жёстким светом люминесцентных трубок на грани перегорания, а вентиляторы создают фоновый белый шум, от которого у меня зубы ноют. Внизу никого и ничего, кроме складских помещений и подсобок: люди заходят сюда, но остаются только мёртвые.

Человек с тележкой шаркает по узкому проходу, обставленному противопожарными дверями. Останавливаясь перед одной, он достаёт допотопный ключ и отпирает висячий замок с цепью на аварийной перекладине. Затем проталкивает тележку в тускло освещённое пространство за ней.

«А как вы потом запираете?» — спрашиваю я.

«Запираем… ночью», — бормочет он, бросая большой рубильник, похожий на автоматический выключатель, на стене сразу за дверью.

Мы в узкой, длинной комнате с парой припаркованных вдоль стены тележек. Другая сторона комнаты странная. В полу углубление, а в узких торцах — отверстия: между отверстиями по углублению проложены рельсы. Масштаб настолько дикий, что мне требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и увидеть правильную перспективу: я стою на платформе подземной железнодорожной станции — узкоколейки с шириной колеи около шестидесяти сантиметров и электрифицированным третьим рельсом. Из одного туннеля доносится глухой рокот, и я чувствую тёплое дуновение ветра на лице, словно отрыжку очень маленького дракона. Изначальная трасса MailRail шла только с востока на запад, но в 1920-х планировались расширения; полагаю, я не должен удивляться, обнаружив одно из них здесь — что ещё могло бы порекомендовать этот крайне скучный офисный блок шестидесятых Прачечной в качестве временной штаб-квартиры?

Я смотрю на человека с тележкой. «Я могу на этом прокатиться?» — спрашиваю я.

Вместо ответа он дёргает второй рычаг. Я пожимаю плечами. Можно подумать, я до сих пор не научился не задавать сложных вопросов зомби, да?

Рокот нарастает до громкого рёва, и из туннеля выкатывается удивительный объект, со скрежетом останавливаясь посреди комнаты.

Это поезд, конечно — три вагона, все с моторами. Но он *крошечный*. Его можно припарковать в моей прихожей. Крыши вагонов едва достают до пояса, и на них есть наружные ручки. Человек с тележкой ковыляет к переднему вагону и поднимает крышку на петлях. Даже не вспотев, он начинает загружать файлы из своей тележки в отсек для хранения.

«Эй, а как же…» — я смотрю на второй вагон. У него проволочные сетчатые стенки и что-то похожее на скамью. «…я?»

Человек с тележкой поднимает из переднего вагона ящик с файлами, сгружает его в тележку и опускает крышку. Затем идёт ко второму вагону, поднимает крышку и смотрит на меня выжидающе.

«Я так и думал, что вы это скажете», — бормочу я и забираюсь внутрь. Деревянная скамья находится сантиметрах в пяти над полотном, и мне приходится откинуться назад, когда он с лязгом опускает крышку. Вагон достаточно велик только для одного пассажира. Пахнет затхлостью и сухостью, будто здесь давно кто-то умер.

Повернув голову, я смотрю, как человек с тележкой идёт к большому рубильнику и дёргает его вниз и вверх, вниз и вверх. Должно быть, это какой-то путевой сигнал, потому что мгновение спустя я чувствую, как подо мной вибрирует мотор, и поезд начинает катиться вперёд. Я заставляю себя лечь: было бы отличным началом миссии содрать лицо о потолок туннеля. И мгновение спустя я трогаюсь, грохоча ногами вперёд в темноту под Лондоном, на задание под чужим флагом…

— --

ПРИМЕРНО В ТО ЖЕ ВРЕМЯ, КОГДА Я ЛЕЧУ НОГАМИ ВПЕРЁД В КУСОК ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ ИСТОРИИ, РАЗВОРАЧИВАЕТСЯ ДРУГАЯ ЧАСТЬ СЮЖЕТА. Позвольте мне попытаться восстановить её для вас:

Рыжеволосая женщина с футляром для скрипки пробирается по оживлённой главной улице Лондона. На ней сдержанные брюки и слегка вышедший из моды топ Issey Miyake, удобные туфли и потрёпанная кожаная сумка; она могла бы сойти за университетского лектора или музыканта по пути на репетицию: без делового костюма никто не примет её за сотрудницу аукционного дома или госслужащую. Что показывает, как обманчива внешность.

Дети, покупатели, офисные работники в костюмах, продавцы в униформе движутся вокруг неё; она вьётся между ними, не заглядывая в витрины и не отвлекаясь от цели. Вот боковая улица, и она поворачивает за угол широко — обходя детскую коляску, чья хозяйка болтает по мобильному — и идёт по ней, прежде чем свернуть на другую, более широкую улицу у угла, где безликая семиэтажка семидесятых возвышается над тротуаром.

У здания стеклянные двери и стойка регистрации в строгом атриуме; за ней ряд лифтов обещает быстрый подъём в переполненный бежевый рай кубиклов. Женщина подходит к регистратуре и показывает какое-то удостоверение. Охранник кивает, регистрирует её и машет рукой к лифтам справа. Она могла бы быть сессионным музыкантом, направляющимся в одну из телепроизводственных компаний, перечисленных на настенной панели у стойки, или сотрудницей, возвращающейся с обеденного урока.

Но это не так.

Панель управления лифтом показывает пять пронумерованных этажей. Когда дверь закрывается, женщина нажимает кнопку третьего этажа, затем первого (дважды), затем четвёртого. Лифт начинает движение. Табло этажей отслеживает его подъём с первого на второй, третий — и гаснет. Затем, благополучно застряв между обозначенными этажами, двери открываются.

Здесь нет кубиклов: только комнаты с матовыми стеклянными дверями, которые запираются, и красные лампочки безопасности, предупреждающие о вторжении. Некоторые из комнат — офисы, некоторые — лаборатории, хотя эксперименты, проводимые в них, требуют немного более экзотического оборудования, чем настольные компьютеры и спаянные вручную электронные схемы.

Рыжеволосая женщина проходит через здание с лёгкостью, рождённой привычкой, пока не находит комнату 505. Она стучит в дверь. «Войдите», — отвечает хозяин кабинета, голос его слегка приглушён деревом.

Мо открывает дверь пошире. «Доктор Майк», — говорит она, улыбаясь.

«Мо?» — у него крупная голова для туловища среднего размера: каштановые волосы с трудом отступают, стянутые в хвостик; его брови, совино приподнятые, удивлённо взлетают при её приближении. «Рад тебя видеть\!»

«Давно не виделись». Она входит, и они ненадолго обнимаются. «Ты занят?»

«Не прямо сейчас, нет». Его стол говорит об обратном, заваленный высокими неразобранными сугробами бумаг — в углу стоит лазерный принтер, а прямо под ним — мощный уничтожитель — с кофейной кружкой, балансирующей на одной особенно крутой вершине. На кружке написано: «В НЕРАБОЧЕЕ ВРЕМЯ ПОЕЗДА ЗДЕСЬ НЕ ОСТАНАВЛИВАЮТСЯ». Рядом со столом книжный шкаф, забитый разговорниками и путеводителями, за исключением одной полки, которую занимает крошечный макет железной дороги в масштабе Z. «Ты проходила мимо или я могу быть чем-то полезен?»

«Я надеялась поговорить с тобой, — признаётся она. — О…» — она пожимает плечами. «Не возражаешь, если я присяду?»

«Это коэффициент роста поперечного сечения, да?» — спрашивает он, и одна из его бровей пытается залезть ещё выше. «Да, да, устраивайся поудобнее. *Все* спрашивают об этом на этой неделе». Он вздыхает, затем отступает к своему стулу, медвежеватый на коротких ногах.

«Я получила от Энди на прошлой неделе отредактированную, вероятно, искажённую версию, — объясняет она. — Оригинальной статьи нет в интранете, так что я решила спросить тебя лично». Она кивает на дверь. «При личной встрече».

«Да… очень мудро». Его выражение лица расслабляется с каждой минутой.

«Учёные ночи были заняты».

«Слово просочилось». Мрачно, он кладёт руку на блокнот в клетку. «Или я так понял от Энглтона».

«Это интересно». Мо прислоняет скрипку к боку стула и скрещивает ноги. «Он тоже, знаешь ли, пропал».

«Это *очень* интересно\!» — теперь выражение лица Форда светлеет. «Настало время, — сказал Морж, — поговорить о многих вещах».

Мо кивает. «Обувь и корабельную архитектуру я знаю, но я никогда не могла понять, зачем класть воск в потолок. Какая-то поздневикторианская изоляция чердака?»

«Нет, это…» — Форд замолкает. «Ладно, этот раунд ты выиграла. Это о статье или об утечке?»

«О статье». Она подаётся вперёд с ожиданием.

«Первое правило статьи — статьи не существует — ну нет, не совсем, но это не тот результат, который я мог бы отправить в *Nature*, правда?»

«Верно. Так кто её рецензировал?»

Форд кивает. «Это *правильный* вопрос. Под чьей шляпой ты сейчас?» Глаза Мо становятся очень холодными. «В Амстердаме есть маленькая девочка, у родителей которой сейчас нет времени на буквоедство. Не то чтобы я обвиняю тебя в играх, но мне нужно *знать*. Понимаешь, я провожу кое-какие исследования в области прикладной эпистемологии. Было бы крайне неудачно, если бы ты ошибся в логике, а Братство Чёрного Фараона разволновалось на пустом месте».