«Братство? Вот как, они ещё действуют?» — он встречает её холодный взгляд своим. «Это просто недопустимо. Я думал, мы положили конец их выходкам в Афганистане несколько лет назад».

«У них широкая франшиза: у них куча прикрытий». Она делает пренебрежительный жест. «*Неважно кто*. Я разбираюсь в этом по собственной инициативе. У тебя есть черновик, который я могу посмотреть?»

«Думаю, я мог бы это устроить». Он начинает рыться в бумагах на столе. «А, вот». Он протягивает ей три страницы, скреплённые скрепкой.

Мо смотрит на верхнюю страницу. «Погоди, я не могу прочесть…»

«А. Минуту». Форд машет левой рукой над бумагой и бормочет что-то неразборчивое под нос.

Мо моргает. «Это вообще безопасно?»

Он скалится. «Нет».

«Я, э-э, понятно». Она вглядывается в аннотацию. «Это интересно. Позволь мне перефразировать. Ты попытался количественно оценить эффекты меметической передачи среди популяции, подвергшейся воздействию объектов класса три, и обнаружил… вера в них распространяется? И это степенная функция?»

Он кивает. «Ты должна понимать, все предыдущие модели, похоже, рассматривали, как одержимость распространяется через разреженную сеть, подобно классическим эпидемиологическим исследованиям передачи оспы, например. Но это порочно: если предположить неконтролируемую вспышку, то люди могут видеть, как их соседи, случайные незнакомцы, становятся одержимыми. И это, в свою очередь, ослабляет опосредованную наблюдателями решётчатую ультраструктуру, облегчая *прета* туннелирование в нашу реальность. Это петля обратной связи: чем больше людей поддаётся, тем слабее становится сопротивление всех остальных. Я смоделировал это с помощью линейного программирования, и результаты, ну, говорят сами за себя».

«И чем ближе мы подходим к Переходной Слабой Аномалии, тем больше вспышек мы будем видеть, и это… вносит вклад в силу этой аномалии?» — она резко смотрит на него.

«По существу, да». Доктор Майк неуютно ёрзает в кресле.

«Ну, *дерьмо*». Она аккуратно складывает бумагу и убирает в сумочку. «А я-то надеялась, что Энди просто неправильно понял».

«Вторичные эффекты всегда достают». Он виновато пожимает плечами. «Не знаю, почему никто не рассматривал это под таким углом раньше».

«Не твоя проблема, не *моя* проблема».

«Говорит Вернер фон Браун, да, и кто говорит, что сатира мертва?»

«Том Лерер. Или, может, Бадди Холли».

«*Верно*. Но ты сказала кое-что, что меня странно заинтересовало. Как Чёрное Братство — или те, кто хочет, чтобы мы думали, что это ЧБ — узнали новость?»

«Это вопрос, который многие себе сейчас задают». Она бросает на него странный взгляд. «Это вызвало немало шума, к сожалению. Много языков развязалось. К сожалению, Оскар-Оскар не может найти следов и не может провести Аудит всей организации — по крайней мере, пока. Нам придётся изучить вторичные последствия, если культисты узнают, что у них есть турбонаддув. Если ты сможешь что-то придумать…»

«Энглтон был бы тем, с кем стоит поговорить об этом, — хитро говорит он. — В конце концов, он глава Отдела по борьбе с одержимостью».

«Энглтон пропал…» — Мо замирает.

На мгновение они сидят в тишине. Затем доктор Майк поднимает одну нелепую бровь. «Ты уверена в этом?»

— --

Я РАД, ЧТО Я НЕ КЛАУСТРОФОБ.

Ну, я не *очень* клаустрофоб. Лежать на спине в вагончике размером с гроб, грохотать по крутому спуску в туннеле диаметром менее метра, построенном в 1920-х, — не моё представление о приятном времяпрепровождении. Особенно зная, что персонал станции — зомби, а я лечу головой вперёд в недра высокозащищённого правительственного учреждения только с моим удостоверением, чтобы оправдать себя, на задании несколько сомнительной легальности.

*Возьми себя в руки, Боб. Ты бывал и в более тёмных дырах*.

Да, но тогда Энглтон по крайней мере имел любезность сказать мне, какого чёрта я должен делать\! На этот раз это просто *«Я хочу, чтобы ты был моим привязанным козлом»*. Это и рельса под напряжением 440 вольт постоянного тока в пятнадцати сантиметрах под моим позвоночником вызывают у меня покалывание, будто мои яйца хотят залезть мне в горло и спрятаться. Полагаю, я не должен удивляться, что в хранилище есть чёрный ход, или что это хитрая узкоколейка, построенная Квангой и забытая всеми, кроме ж/д энтузиастов, но обнаружить себя *едущим* на ней… это уже кое-что другое.

Энглтон имел любезность нацарапать мне письменный приказ, и хорошо, иначе я бы устроил истерику. Библиотекари не любят необъявленных посетителей, тем более неформальных изъятий, и, как и многие наши более эксцентричные аванпосты, у них есть свои неподражаемые и невыразимые способы разбираться с вандалами и нарушителями. Если они поймают меня, подписанный приказ от Особого уполномоченного должен заставить их сделать паузу, чтобы дать мне справедливое слушание, прежде чем они вырвут мне лёгкие; но, правда и истина, обычно *действительно* лучше просто подать запрос и ждать маленького человечка с тележкой.

Я стараюсь не думать слишком много обо всём, что может пойти не так с планом Энглтона. Вместо этого я лежу и думаю о библиотеках.

Прачечная держит свои архивные хранилища в бывшем туннеле метро. Изначально там должна была быть станция, но во время Второй мировой его переоборудовали в экстренный бункер, и в итоге так и не подключили к сети метро. Там шесть уровней вместо обычных трёх, по два уровня в каждой половине цилиндрического туннеля диаметром восемь метров и длиной почти треть километра. Это даёт *много* полок — не в той же лиге, что Британская библиотека, но близко. И в хранилищах не только книги. Мы храним карточки микрофишей в папках, ряд за рядом, и есть комнаты, полные картотечных шкафов с CD-ROM. Здесь много всего, много плесневеющих секретов и фатальной лжи: полная расшифровка каждой номерной радиостанции, переданной с 1932 года, последние слова каждого шпиона, повешенного во время Второй мировой, каждая проповедь, произнесённая священником Церкви Ночи — *нашим* священником — до того, как его последователи узнали и разорвали его с ног до головы…

Поезд наклоняется так, что мои ноги оказываются выше головы, и грохот начинает стихать. Я здесь всего три-четыре минуты, но в грохочущей темноте кажется, что прошли часы. Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя, и стараюсь не думать о преждевременных похоронах. Вместо этого пытаюсь вспомнить больше секретов и лжи: например, записи каждого шпиона и перебежчика, казнённого Абу Нидалем. (Известный параноик, если он подозревал рекрута в шпионаже, он приказывал закопать его в гробу, кормить по трубке во время допросов, после чего казнили выстрелом по той же трубе. Полагаю, он убил больше своих последователей, чем любая враждебная держава.) Последние признания каждого члена Секты Зелёной Руки, арестованного и допрошенного Kripo в Саксонии в конце 1930-х. (Что привело к секретным и несанкционированным казням — которые Оккупационные власти отказались расследовать после краткого, полного ужаса обзора нацистских архивов.) Там даже запечатанная коробка DVD с высококачественными сканами механических чертежей из Архивов Зверств. (Это, боюсь, мой личный вклад в хранилища.)

Вагон со скрежетом останавливается. Через несколько секунд я слышу лязг поднимаемых крышек. Я воспринимаю это как сигнал и, упершись, толкаю крышу.

Я сажусь и оказываюсь в другой комнате, на этот раз со сводчатым, как в туннеле, потолком и голыми кирпичными стенами. Тускло освещено красными лампочками в глубоко утопленных плафонах; пахнет тлением и воспоминаниями. Пара остаточных человеческих ресурсов лениво разгружает вагон передо мной. Я вылезаю со скамьи и перебираюсь через борт вагона, стараясь не удариться головой о низкий, изогнутый потолок. С обеих сторон платформы есть двери человеческого роста, но я не решаюсь открывать их наугад — я и так испытываю удачу, просто находясь здесь. Вместо этого я подхожу к одной из шаркающих человеческих фигур и сую своё испачканное чернилами предплечье под то, что осталось от его гниющего носа. *«Документ»*, — говорю я, тыкая противоположным указательным пальцем в цифры. «Сдайте меня в архив\!»

Кожистые пальцы легко смыкаются на моём запястье и тянут меня к неполностью загруженной ручной тележке. Я хватаюсь за её край, и рука отпускает; я подавляю дрожь. (Один из офисных профсоюзов сейчас судится с Отделом кадров из-за использования остаточных ресурсов, утверждая, что это нарушение их человеческих прав; аргумент Отдела кадров: после смерти у вас нет прав, которые можно нарушать, но юристы профсоюза заявили, что, если они проиграют дело, они подадут встречный иск за надругательство над трупами — или они потребуют равной оплаты для нежити.)

Через пару минут один из работающих мертвецов ковыляет к пульту управления на стене и начинает дёргать рычаги. С гудящим жужжанием моторов и визгом стальных колёс по рельсам почтовый поезд катится вперёд, в следующее устье туннеля, на обратном пути в царство червей и тьмы. Затем они берут свои тележки и медленно шаркают к самой дальней двери.

Я иду рядом, держа одну руку на тележке с файлами всё время. Двери открываются и закрываются. Свободной рукой я достаю удостоверение и приказ и держу их сжатыми перед собой. Мы идём по выбеленным кирпичным коридорам, похожим на катакомбы под монастырём какого-то тайного ордена, тускло освещённым желтеющими лампочками. Прохладный ветер дует постоянно мне в лицо, в глубины туннелей MailRail.

Поворот прохода приводит нас к ещё одной паре клёпаных железных дверей, выкрашенных в серый, цвета военного корабля. Вероятно, это их оригинальная военная ливрея. К этому моменту я почти потерялся, потому что никогда раньше не был в нижних глубинах хранилищ: все мои дела были с сотрудниками фронт-офиса на верхних уровнях. Ведущий зомби кладёт когтистую руку на дверь и толкает, казалось бы, без усилий. Дверь открывается в иной оттенок тьмы, ночной мрак, от которого у меня на затылке встают дыбом волосы. Я крепче сжимаю тележку и мысленно ругаю себя. *Я оставил свой амулет Мо, не так ли?* Я поспешно поднимаю удостоверение и приказ и зажимаю их зубами, затем шарю свободной рукой в поисках НекрономиПода. *Надо было заменить…*

Когда мой носильщик идёт вперёд, я нажимаю большим пальцем на всевидящее око и подношу камеру телефона. То, что я вижу, не наполняет меня радостью: тьма по ту сторону портала — это не просто отсутствие света, это результат очень мощной защиты. Будучи подозрительного и злобного нрава, мне кажется вероятным, что это часть охранного кордона — в конце концов, это же секретное хранилище документов, в которое я пытаюсь вломиться, не так ли? И я знаю, что бы я посадил прямо за чёрным ходом, если бы отвечал за безопасность: Шелоб или её хорошую эмуляцию, чтобы ловить нарушителей в мою липкую паутину.

Пора отделиться от моего выделенного стеллажа, так что, не совсем с сожалением, я отпускаю тележку с документами. Прежде чем ходячий мертвец снова возьмёт меня за руку, я вынимаю бумаги изо рта, затем облизываю чернила на запястье и яростно тру их о куртку. «Не документ\!» — кричу я, показывая размазанную кожу ходячему трупу. «Не нужно толкать, сдавать, штемпелевать, индексировать, инструктировать, отчитывать или нумеровать меня\!»

Он стоит неподвижно мгновение, слегка покачиваясь на каблуках, и я почти вижу, как в глючном некросимволическом скрипте, который анимирует и направляет его поведение, срабатывает обработчик исключений. Меня осеняет внезапная мысль, и я поднимаю удостоверение. «Команда отмены\!» — рявкаю я. «Команда отмены\!»

Зомби замирает снова, его когти в сантиметрах от моего горла. *«От-тмена»,* — скрипит он. «Идентифицируйте разрешение». Другой зомби, стоящий позади него, шипит, как тормоз грузовика.

«Именем Отдела по борьбе с одержимостью, по официальному поручению Оккультной службы Её Величества, я отменяю вас, — говорю я очень медленно. — Резкий синий свет от моего удостоверения показывает мне больше его посмертной маски, чем я хотел бы запомнить. Дальше сложно: мой енохианский хромает, и мне говорят, что у меня ужасный акцент, но мне удаётся собрать ритуальные фразы, которые мне нужны. Эти остаточные человеческие ресурсы минимально скриптуемы, если у вас есть права доступа и вы знаете, что делаете. Последствия ошибки, признаться, радикальны, но я нахожу, что перспектива синтаксической ошибки, в результате которой тебе выедят мозги через дыру в черепе, чудесно концентрирует ум. (Если бы мы только могли убедить Microsoft портировать Windows для работы на зомби — хотя, зная, как работает аутсорсинг в государственном IT-секторе, это, наверное, уже излишне.) «Принять новые параметры программы. Подпрограмма запуск…» Или слова к этому эффекту, на сомнительном средневековом псевдолатинском тарабарском наречии.

После пятнадцати минут песнопений я дрожу от холода и трясусь от напряжения. Моя аудитория не проявляет признаков тяги к *паштету из печени программиста*, что хорошо, но если служба безопасности достаточно параноидальна, их могут отметить как просроченных с минуты на минуту. «Конец подпрограммы, аминь», — интонирую я. Зомби стоят на месте. *Ой, я их завис?* Я достаю телефон и включаю его жалкое подобие персональной защиты, затем засовываю в нагрудный карман куртки. *Есть только один способ узнать, сработает ли это, не так ли?* Я щёлкаю пальцами. «Чего ждёте?» — спрашиваю я, снова залезая в один из карманов. «Пойдём работать».

Рука Славы видала лучшие дни — большой палец стёрся до самого основания сустава, и только два пальца ещё имеют нетронутые фаланги — но сойдёт. «Зажигаем, *блядь, зажигаем*, — рычу я под нос, и слабое голубое свечение, как от догорающей свечи, поднимается от каждой из культей. Я забираюсь в одну из тележек с документами, осторожно держа восковую мерзость, и остаточный человеческий ресурс неуверенно толкает меня к темноте.

В библиотеке, в подземном мире, есть туннель из кошмаров. Не уверен, что смогу описать, что там происходит: холодный воздух, влажный, затхлость и тишина склепа, нарушаемая только скрипом перегруженных колёс моей тележки. Ощущение, что за тобой наблюдают, что бессмысленный и ужасный фокус скользит по тебе, отводимый тонкой кожицей горящих пальцев Руки Славы. Озноб, способный остановить сердце героя, и только слабо пульсирующее сердце-защита моего телефона проводит меня через это с сохранением комплекса QRS. Есть причина, по которой остаточные человеческие ресурсы используются для доставки файлов к системе MailRail и обратно: вам не нужно быть мёртвым, чтобы работать здесь, но это *очень* помогает.