На третий день, как раз когда я возвращался во дворец, говорят, Чайник сел в постели и спросил: «Какой сейчас год?» Когда ему ответили, что 1920-й, он рухнул в глубокий обморок. И хотя теперь он вернулся к своим обязанностям, он *не тот, что прежде*. В нём появился холодный интеллект, которого раньше не было. Раньше он был верным, но ограниченным животным: не думал о завтрашнем дне. Теперь он предугадывает мои приказы с жуткой эффективностью, организует подчинённых ему людей на любой случай, проявляет непогрешимую способность вынюхивать шпионов — более того, он начал меня тревожить, тем более что я обнаружил в нём другие качества. Обычно война опускает хорошего человека до уровня животного, но в моём опыте ещё не бывало, чтобы она поднимала такого, как прапорщик Бурдоковский.

Следовательно, я хотел бы попросить тебя об одолжении, дорогая матушка.

С этим письмом я отправляю копию того буддийского писания, которое так повлияло на разум Чайника. Оно написано на архаичном диалекте баргу-бурятского. Я слышал, что профессор Сарториус из Школы мёртвых языков в Берлине имеет некоторый опыт в материалах такого рода, и я был бы глубоко признателен, если бы ты могла переслать ему документ и заказать перевод за мой счёт\! Это дело, которое я крайне неохотно доверяю кому-либо из моих политических соратников, ибо они постоянно плетут интриги, и я уверен, что многие считают, будто я балуюсь чернейшим колдовством; мне бы не хотелось отдавать им в руки такой зажигательный боеприпас. Умоляю тебя не осквернять свои драгоценные глаза содержимым этого свитка, ибо он проиллюстрирован столь гнусными и непристойными диаграммами, что я был бы готов сжечь его, если бы не тот эффект, который он, кажется, оказывает на читающих его\! Но именно по этой причине мне срочно нужно получить совет учёного мужа, который мог бы сказать мне, кем становятся те, кто читает этот фрагмент. Итак, я вверяю его твоим нежным рукам.

Твой любящий сын,

Генерал барон Унгерн фон Штернберг

**8.

КЛУБ НОЛЬ**

Я ПОПАДАЮ ДОМОЙ ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА ЧАСА, СМЕРТЕЛЬНО УСТАВШИЙ, ОБАЛДЕВШИЙ И ВЗБЕШЁННЫЙ. Денёк в офисе, мягко говоря, не задался: сбивающая с толку вводная по российской оккультной деятельности в Западной Европе, старый знакомый, который меня больше не узнаёт, обнаружение, что Меморандум Фуллера пропал, а теперь ещё и откровенно пренебрежительное отношение Панина к моей неосведомлённости. У меня такое чувство, что все кусочки пазла уже у меня в руках, если бы только я мог понять, где они лежат — наверное, затащились под диван невидимым котом, судя по моей удаче.

Уже за восемь, когда я поворачиваю ключ в замке, провожу левой рукой над защитой и вваливаюсь в прихожую. На кухне горит свет, и стоит приятный запах — Мо, кажется, жарит курицу. «Привет\!» — зову я.

«Я наверху\!» — она не звучит раздражённо, что обнадёживает.

Я бросаю куртку и взлетаю по лестнице через две ступеньки. Дверь в ванную открыта, она отмокает в ванне, в неимоверном количестве зелёной пены и в какой-то грязевой маске, так что смахивает на существо из Чёрной лагуны. «Ты получила мою эсэмэску?» — спрашиваю я.

«Да. Кто этот Аддамс, о котором ты писал?»

Я оторопело моргаю: «Что?.. А, чёрт». Качаю головой. «Неважно». Очевидно, она не умеет читать мои мысли, иначе бы там, в пабе, ещё до того, как я сделал первый глоток пива, уже стоял бы кирпич от стрелков из полка художников. «Я всё порчу», — признаю я.

«Ты…? Хм. Спорим, у меня день был скучнее».

«*Скучнее* — может быть, но бесполезнее — вряд ли».

Она фыркает и пускает в меня горсть пузырей. «Я проторчала большую часть утра и дня, сидя на деревянном табурете и слушая, как выгоревший шестидесятилетний эксперт бормочет в диктофон. Потом пришлось бежать на встречу. После этого я заглянула в офис, но Майка там не было, так что я поехала домой. Купила цыплёнка свободного выгула в Уэйтроуз; он сейчас в духовке. Надеялась, что ты захочешь приготовить что-нибудь на гарнир?»

«Я могу». Я смотрю на ванну. «Ты долго?»

«По крайней мере полчаса. Я поставила курицу до того, как поднялась сюда; загляни к ней через минут пятнадцать».

Я бы предпочёл провести это время здесь, с ней, но я отличаю приказ от просьбы: изображаю приветствие. «Кстати, — говорю я, стараясь, чтобы это звучало непринуждённо, — меня загрузили работой Энглтона по КРОВАВОМУ БАРОНУ, и я немного путаюсь. И мне никто не прислал вводную по другой работе, той самой… ну, ты знаешь. На прошлой неделе».

Она молчит почти минуту. Потом вздыхает. «В шкафу, за тарелками и посудой, в глубине стоит бутылка бордо. Открой её, пусть подышит».

«Ладно. Эм, извини». Я пятясь выхожу из ванной, оставляя её пытаться восстановить тёплый, ароматный пузырь, который я только что проткнул.

Я чищу и варю картошку, потом заталкиваю её в форму для запекания, проверяю курицу, режу морковку, и овощи почти готовы, когда Мо спускается вниз в халате, с полотенцем на голове. «Вкусно пахнет, — замечает она, затем скептически смотрит на мою картошку. — Хм». Она перехватывает инициативу; я достаю тарелки и наливаю два щедрых бокала вина. Уже позже, чем я думал, и я действительно очень голоден.

Еда и вино успокаивают желудок и душу; ни один из нас не является особо искушённым поваром (хотя Мо гораздо более экспериментальна, чем я), но мы можем есть то, что готовим сами, что уже хорошо, и через полчаса мы методично уничтожили половину небольшой жареной курицы и противень запечённых овощей, не говоря уже о большей части бутылки вина. Мо выглядит довольной, пока я заталкиваю тарелки в посудомойку и сортирую отходы. «Ты хотел узнать, что было в четверг», — говорит она, глядя на остатки в своём бокале.

«Я постоянно натыкаюсь на людей, которые ожидают, что я знаю». Я иду искать другую бутылку, чтобы открыть. «Игнорировать это я не могу».

«Насколько ты знаком с Клубом Ноль?»

«Не знаком». Я достаю штопор и принимаюсь за пино нуар.

«О». Пауза. «Извини, но… ты *уверен*, что не знаешь?»

«*Чего* не знаю?» — раздражённо спрашиваю я, соскабливая пластиковую крышку с бутылки. «Мы в зоне известных неизвестных или неизвестных неизвестных?»

«Они *известны*, ещё как». Она качает головой. «Гребаные культисты».

«Куль…» — до меня не сразу доходит. «*Это* Клуб Ноль?»

Она кивает. «Он самый».

*Культисты*. Они как тараканы. Мы, люди, невероятно тонко настроены эволюцией на поиск совпадений и причинно-следственных связей. Это очень полезный талант, уходящий корнями в суровые деньки на саванне (когда заметить, что у водопоя есть следы льва, а потом пропал кузен Угг, а сегодня *снова* следы льва, и никто ещё не пропал — такое могло спасти шкуру). Но как только мы разработали продвинутые средства против львов, вроде каменных топоров и языка, это превратилось в наше тайное проклятие. Потому что, видите ли, когда мы замечаем совпадения, мы предполагаем, что за ними стоит разумный деятель — и вот так мы создаём религии. Природа творит странные вещи, значит, ею управляет сверхъестественное. В тучах сверкает молния: Зевс снова мечет свои перуны. Все мрут от чумы, кроме этих странных типов со своим диковинным богом, которые моются каждый день: должно быть, злое колдовство. И так далее.

Предрасположенность к религии имеет свои преимущества, но это настоящая ахиллесова пята, если твоей цивилизации угрожают безмерно могущественные чужеродные ужасы. У нас есть богатый репертуар приматоморфного поведения, включающий стремление прислуживать большому злому альфа-самцу и склонность полагать, что любой интеллект, более умный или злобный, чем мы, стоит на вершине иерархии. Наконец, у нас полно тёмных религий. Последователи Кали или Миктлансиуатль, или других личин богини смерти. Определённые сектантские осколки миллениалистского христианства, верящие, что Откровение Иоанна Богослова — это чёрная пропаганда, и что Сатана восторжествует. Странные ереси, отпрыски альбигойцев, возводящие свою родословную к тайным ячейкам, поклонявшимся Ариману в подвалах дворцов Персидской империи. Другие группы, менее знакомые: синкретические ереси, порождённые причудливыми столкновениями искателей тайных знаний с последователями тибетских демонических князей. И, конечно, крылатые кальмароподобные боги, хотя мне трудно поверить, что кто-то в наши дни относится к *этому* серьёзно.

Конкретные их верования не важны. Важно то, что если ячейка или ковен, или приход, или как там они, заполучат в руки настоящий ритуал призыва, то штуки на другом конце оккультного телефона не будут привередливы к тому, как их называют, главное, чтобы сообщение было «время жрать».

Я глубоко вздыхаю. «Что это был за культ на этот раз?»

«Богатые американские экспаты». Она глубоко вздыхает.

«Американские? Но разве Чёрная палата…»

«*Они* и пальцем не пошевелили». Её голос повышается. «Вместо этого, Мусорка получила неохотный сигнал от ФБР, что кучка чокнутых мормонов из тусовки «каждая сперма священна» планирует устроить большой взрыв на саммите Фонда народонаселения ООН в Гааге на прошлой неделе. В Америке это же не считается терроризмом в этом десятилетии, если они стреляют в докторов или забрасывают коктейлями Молотова клиники планирования семьи, знаешь?»

Я даю ей немного побурлить, пока вытаскиваю пробку из бутылки вина и доливаю остатки первой бутылки в её бокал. «Как это попало к нам?»

«Болтовня и перекрёстные помехи». Она осушает свой бокал и пододвигает его ко мне. «Это не обычные богобоязненные, у них есть послужной список». (История криминальной деятельности, иными словами.) «Мусорка и Пончик оба следят за ними. Они предупредили голландскую AIVD, что хорошо, но потом забыли включить в цепочку нас, что было *совсем* не хорошо. Что в итоге привлекло наше внимание, так это когда наблюдатели из AIVD, которые следили за сотней килограммов хлората натрия и бикфордовыми шнурами, которые они накопили, заметили каталог церковной утвари и белых козлов. Свободная Церковь Вселенского Царства…»

«Свободная Церковь *чего*?»

Мо делает большой глоток вина. «Свободная Церковь Вселенского Царства. Официально они премиллениальные диспенсационалисты с парочкой дополнительных извращений, подтип: абсолютно безумные и раздираемые противоречиями; о, чёрт. Согласно их линии партии, Иисус был просто примером для подражания, и у всех нас есть способность спасти себя самих. *Кто* будет спасён, предопределено от начала времён, их работа — нести воинствующую Церковь каждому на планете огнём и мечом, и, э-э, это быстро усложняется, в бесконечно убывающих эпициклах безумия. Клянусь, доктринальные различия между некоторыми из этих раскольнических церквей фрактальны… В любом случае, ключевой момент, который тебе нужно уяснить: они против контроля рождаемости. *Очень* против контроля рождаемости, с оттенком ускорения Второго пришествия путём приведения большего числа душ на Землю, чтобы Иисус наконец не смог игнорировать их страдания — Никаких ассоциаций не вызывает? ?»

«Ты хочешь сказать, они фанаты ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ?»

Мо энергично кивает. «Они загипнотизированы. То, во что они верят, *не имеет смысла* с точки зрения традиционной христианской теологии, не говоря уже о реальной логике. Это потому, что внешняя церковь — лишь прикрытие для кое-чего ещё более странного. Члены, за которыми мы следили, находились под воздействием очень жуткого морока, четвёртого уровня или выше — я не уверена».

Я содрогаюсь. Я знал кое-кого с мороком третьего уровня. Мужчины умирали за возможность переспать с ней, стоило ей только мизинцем пошевелить — часто буквально. Теологический эквивалент… не хочу думать об этом. «Значит, Амстердам…?» — подталкиваю я.

«Четверо из них уже были там. Ещё трое прилетели за неделю до этого; поэтому и началось полноценное наблюдение за инцидентом. AIVD сначала думали, что это подготовка к кампании взрывов клиник абортов. Но потом пастор купил пару белых козлов, и до них дошло, и они перебросили это на Франца и его друзей, которые попросили нас подключиться».

«Козлы…»

«Козлы, жертвенные, призывные, для этой цели. Наблюдатели так увлеклись слежкой за складом взрывчатки, что никто не заметил инструменты для работы по металлу и распятия, или тот факт, что они арендовали лишённую сана лютеранскую часовню тремя месяцами ранее и пригласили своего епископа с летучим визитом. Только во вторник они сложили два и два и поняли, что на самом деле происходит. Вот тогда они и вызвали меня».

Она выглядит мрачной и одинокой, сжимая бокал с вином, будто это единственный источник тепла в мире.

«Бомба была отвлекающим манёвром. Оказывается, работали две ячейки, одна из которых — внешняя церковь — не знала, что их подставили как прикрытие. Другая ячейка, те, у кого был козёл и призывная решётка в склепе часовни, они были *реальными* оперативниками, посвящёнными в истинную веру. Они были готовы открыть врата к… к…» — Она сглатывает. Я сажусь рядом с ней и беру её свободную руку в свою. «Я *ненавижу* эти твари», — жалобно говорит она.

«Там были не только козлы, да?» — осторожно спрашиваю я. «Козлы были подготовкой к чему-то другому».

«Часовня была прямо рядом с детским садом», — говорит она и замолкает.

*Мерзость* — это всё, что я могу сказать на это, так что я держу рот на замке и легонько сжимаю её руку, пока она не почувствует себя готовой продолжать.

«Мы подключили группу специалистов по нечеловеческим угрозам и полицейскую антитеррористическую группу, которые готовились оцепить район. Проблема в том, что было после обеда, и район был оживлён; последнее, что хочется делать, — это проводить антитеррористическую операцию рядом с детским садом, когда родители приходят забирать детей. Это зона, богатая целями, и это привлекает журналистов, как мух на выгребную яму. Так что мы собирались отложить до вечера. Но потом мониторы в командно-штабной машине потеряли звук с жучков, и я начала улавливать вероятностные возмущения в районе часовни, и откладывать стало слишком рискованно. Солдаты пошли внутрь, и я последовала за ними. Это было неприятно».