Ненадолго задерживаюсь в своей собственной кроличьей норе, просматриваю электронную почту, отвечаю на пару пустяковых раздражителей (нет, я больше не отвечаю за структурированную кабельную систему в Блоке D; да, я всё ещё привязан к комитету по международным стандартам общего аутсорсинга и приобретения, за грехи мои прошлой жизни; нет, у меня нет лицензии на Microsoft Office для рабочего стола, потому что мой рабочий ПК — зона, свободная от Microsoft, по соображениям безопасности — и не хотите ли картошечки фри с этим?). Сканер закончил переваривать все эти пыльные письма от Артура к Джону; я скидываю PDF-ы на НекрономиПод, затем хватаю рюкзак и зонт и направляюсь домой. Ирис нет в её кабинете, когда я прохожу мимо окна, а Рита на ресепшене свалила пораньше — затем я смотрю на часы и не верю своим глазам. Без двадцати семь. Дерьмо. *Мо меня убьёт*, — думаю я, спускаясь по главной лестнице быстрым шагом и вылетая пулей через служебный выход.

Это Лондон. Саут-Бэнк, к югу от центра, к северу от Тутинга и к западу от Уондсворта (ну да, можно и так составить) — пригородная главная улица Британии. Ранний вечер, на улицах всё ещё полно народу, но большинство магазинов уже закрыто. Тем временем пабы наполовину заполнены той самой упоротой публикой, что ходит пить по понедельникам после работы. Я поворачиваю налево, идя к ближайшей станции метро: до неё минут пятнадцать, но в такое время ждать автобуса нет смысла.

Это Лондон. Худшее, что обычно может случиться, — это нападение с ножом с целью грабежа, и я стараюсь изо всех сил не выглядеть лёгкой добычей, поэтому мне требуется пара минут, чтобы понять, что за мной хвост. Вообще-то, доходит только когда трое из них берут меня в коробочку: в этот момент отрицать бесполезно. Я проходил обязательный курс по уклонению и побегу, не говоря уже об «Уличной смекалке-101»; я просто не ожидал, что это понадобится здесь.

Двое из них — крепкие, молчаливые типы в чёрных кожаных байкерских куртках поверх белых футболок и джинсов. У них короткие щетинистые светлые волосы и такие мышцы, которые получаешь, проходя курс подготовки спецназа — не качки: скорее триатлонисты. Они подходят сзади и топают по бокам, слишком близко. Третий, видимо, их начальник, мужчина средних лет в мешковатом итальянском костюме, расстёгнутый ворот рубашки говорит о том, что он уже не на службе и на личном времени. Он скользит чуть вперёд и слева от Громилы №1, когда я смотрю в сторону. Он подмигивает мне. «Пожалуйста, следуйте за мной», — говорит он.

Я смотрю направо. Громила №2 идёт в ногу со мной, шаг в шаг. Он смотрит на меня, как полицейская собака с перерезанными голосовыми связками. Я мельком вижу его глаза и поспешно отвожу взгляд. Дерьмо.

«Кто вы?» — спрашиваю я, язык пересох и заплетается, пока господин Мешковатый Костюм замирает в дверях паба «Лягушка и Туретт».

«Можете звать меня Панин». Он слабо улыбается. «Николай Панин. Это не моё настоящее имя, но сойдёт». Он указывает на дверь. «Пожалуйста, позвольте мне купить вам выпить. Уверяю вас, мои намерения честны».

Мой амулет зудит; тем не менее я не склонен ставить на него свою жизнь. Панин, кто бы он ни был, игрок: его определение «честности» может не включать в себя возможность отпустить меня живым, но он вряд ли начнёт что-то посреди паба с вечерней публикой. «Не возражаете, если качки останутся снаружи? — спрашиваю я. — Полагаю, они не пьют».

*«Нет».* Он щёлкает пальцами и говорит что-то двум ревенантам. Они расходятся, занимая позиции по обе стороны улицы перед пабом. «После вас», — говорит он, жестом приглашая меня войти.

Если бы я был Джеймсом Бондом, сейчас бы я выхватил скрытый пистолет, застрелил обоих здоровяков между глаз, взял Панина в захват и выбил из него ответы, орудуя пистолетом как дубинкой. Но я не Джеймс Бонд, и я не хочу провоцировать дипломатический инцидент, нападая на второго военно-морского атташе и пару охранников посольства или футболистов, или кем они там (не говоря уже о том, чтобы вызвать расследование убийства, которое заставит Водопроводчиков проводить гигантскую и дорогостоящую операцию по заметанию следов, что вылетит из моего ведомственного бюджета и доведёт Ирис до бешенства). И потом, все знают, что пытками не добьёшься полезных ответов, полезные ответы получаешь, заставляя людей доверять тебе.

(*Почему бы не поговорить с ними?* — спросил я на комитете.

(*Потому что мы можем нечаянно сообщить им то, чего они ещё не знают*, — сказал Чоудхури, уставившись на меня с минуту так, будто у меня выросла вторая голова.

*Ну нахрен такой подход*, как я уже говорил.)

Так что я позволяю Панину купить мне пинту. «Кстати, вы не против, если я отправлю жене эсэмэску, что задержусь?» — спрашиваю я.

«Если считаете необходимым, но обещаю, что займу у вас не больше получаса».

«Спасибо». Я благодарно улыбаюсь и выхватываю НекроноимПод и набираю сообщение: «ПЬЮ ПИВО С НАЧАЛЬНИКОМ ДЯДИ ФЕСТЕРА, БУДУ ПОЗДНО». Панин протягивает фиолетовый талон на выпивку, и это даёт нужный эффект: деньги и две пинты переходят из рук в руки. Он несёт их к маленькому столику в глубине паба, и я следую за ним. Помощники Панина меня напугали, но, похоже, это будет дружеская беседа, хоть и в крайне необычном понимании дружелюбия. Я держу обе руки на столе. Не стоило бы давать спецназовцам неправильное представление — у меня такое чувство, что даже дробовика Гарри AA-12 может не хватить, чтобы остановить их.

«За здоровье, дом и счастье», — провозглашает он, поднимая стакан.

«За это и выпьем». Мой амулет не подталкивает меня, когда я подношу напиток к губам. «Итак. Полагаю, вы хотели поговорить?»

«М-м, да». Панин, отхлебнув, ставит стакан. «У вас есть какие-нибудь зацепки, где это?»

«Где что?» — осторожно спрашиваю я.

«Чайник».

«Чай…» — я делаю ещё глоток эля. — «Ник?» В тех письмах ведь что-то было о чайнике, да? Что-то Чоудхури говорил на совещании, может быть?

«Он пропал». Панин звучит нетерпеливо. «Ваши люди его потеряли, да?»

Я решаю прикинуться дурачком. «Если какие-то чайники и пропали, думаю, Хозчасть занимается этим… А почему вы спрашиваете?»

«Вы, англичане\!» — на мгновение Панин выглядит раздражённым, затем быстро берёт себя в руки. «Чайник пропал, — повторяет он, как очень медленному ученику. — Он пропал с прошлой недели. Все его ищут: мы, вы, противник…\! Вы были его последними хранителями. Пожалуйста, умоляю вас, найдите его? Ради всех нас, найдите его, пока не те люди не завладели им и не *заварили чай*».

Записанный на бумаге, этот диалог мог бы звучать комично, но из уст Панина, с его мягкой, чеканной дикцией, он не был комичным вовсе.

Я вздрагиваю. «Чайник Унгерн-Штернберга не мог просто так затеряться по случайности», — предполагаю я.

Реакция Панина застаёт меня врасплох: «Идиот\!» Он с отвращением откидывается на спинку стула, поднимает стакан и делает глубокий, неуважительный глоток. «Вы сейчас рыбачите».

Чёрт, меня раскрыли. «Боюсь, что так. Давайте начистоту? Я знаю, что он пропал, но это всё, что я знаю. Но вот что я вам скажу: если вы расскажете, что случилось в Амстердаме в прошлую среду и почему это пришло за моей женой в четверг, я буду очень признателен».

«Амстер…» — Панин захлопывает рот со щелчком. «Ваша жена не пострадала, надеюсь?» — спрашивает он с нервной заботой.

«Потрясена». Но не взболтана. «Вторженца… приписали вашим людям, вы знали об этом?»

«Неудивительно». Панин делает пренебрежительный жест рукой. «Они так поступают, знаете ли. Чтобы мутить воду».

«Кто? Противник?»

Панин снова одаривает меня тем взглядом, каким смотрят на дружелюбного, но глупого щенка, в третий раз за день нагадившего на ковёр. «Скажите мне, мистер Ховард, что *вы* знаете?»

Я вздыхаю. «Не так много, похоже. Меня прикомандировали к комитету, который пытается выяснить, почему ваши ребята сейчас наращивают рейтинг на eBay, будто завтра не наступит. Я пытаюсь справиться с неприятной домашней ситуацией, а именно с тем, что работа пришла за моей женой. Мой начальник отсутствует, и я пытаюсь собирать осколки. Если вы думали, что сможете вытрясти из меня полезную информацию, боюсь, вы ошиблись шпионом. Я могу рассказать вам больше, чем вы когда-либо хотели бы знать о структурированной кабельной системе для четвёртого подвала нашего нового штабного здания, но о пропавших чайниках меня в список срочного оповещения не включили».

«Понимаю». Панин выглядит мрачно. «Что ж, мистер Ховард, многие бы вам не поверили, но я — верю. Так что вот моя карточка». Он протягивает мне белую визитку — чистую с обеих сторон, но из очень высококачественной льняной бумаги. Она заставляет кончики пальцев покалывать. «Если будет что обсудить, звоните».

Я кладу её в нагрудный карман. «Спасибо».

«Что касается чайника, он был уже не тот после того, как Унгерн-Штернберг извлёк его с алтаря Богдо-гэгэна».

Он изучает моё лицо. Я стараюсь не дёргаться. Я уже слышал эти имена раньше. «Я буду держать глаза открытыми», — заверяю я его.

«Уверен, что будете, — серьёзно говорит он. — В конце концов, в интересах всех, чтобы чайник вернулся в своё законное ведомство». Он осушает свой стакан. «Уверен, мы ещё увидимся», — говорит он, вставая.

«Пока». Я поднимаю стакан ему в спину, когда он поворачивается к двери, ссутулив плечи.

СОВ. СЕКРЕТНО: S76/47 ПРИЛОЖЕНИЕ А

Дорогая матушка,

Приветствую тебя из Урги\! Я приветствую тебя как Хан Штернберг, Выдающийся Процветающий Государственный Герой Монголии, первый военачальник и генерал Живого Будды и Императора Монголии, Его Святейшества Богдо Джебцзун-Дамба-хутухты\! Великие события, кровавая битва, героическая борьба и славная победа вознесли меня на порог моей судьбы, наследника империи Чингисхана. В Монголии весна, и я уже очистил эту землю от большевиков, террористов и недочеловеков; скоро мои армии начнут марш на Санкт-Петербург, чтобы восстановить благословенного князя Михаила на его законном троне и очистить Матушку-Россию от разврата революции и грязных выродков, отвернувшихся от святого царя.

(Как только я восстановлю царя, считаю своим долгом вернуть те земли, которые были украдены у Империи, включая нашу родину. Надеюсь, ты доброжелательно отнесёшься к тому, что я сниму ярмо анархистской тирании с шей истинной аристократии Эстонии, когда приду очищать Прибалтику и восстанавливать справедливую власть монархии над зарвавшимися поляками.)

Завоевание Урги представляло для меня значительную проблему, и я опишу её тебе. Урга лежит в долине между холмами, вдоль берегов реки Тул. Когда я осадил её, река замёрзла; но выродившиеся китайские оккупанты построили траншеи, баррикады и проволочные заграждения вокруг Верхнего Маймачена…

[*Длинное описание осады Улан-Батора, 1920 год.*]

А *вот* что любопытно:

Когда мы штурмовали дворец Богдо-гэгэна, чтобы освободить Живого Будду от его китайских похитителей, бой был ожесточённым: после освобождения Его Святейшества мои люди осуществили тактическое отступление. Но как только его превосходительство оказался в безопасности, когда я отдал приказ о главной атаке на китайскую армию, оккупировавшую город, я выделил надёжного человека — моего прапорщика Евгения Бурдоковского, которого люди называют Чайником, — чтобы охранять казну от мародёров. Печально, но красные и вредители повсюду, и в эти вырожденческие времена свиньи, с которыми мне приходится работать — отбросы и дезертиры некогда великой армии — так же склонны к бандитизму и преступлениям, как и склонять выю перед моей праведной властью. Бурдоковский — крепкий малый, казак: мощный и широкогрудый, с маленькой курчавой русой головой и узким лбом. Он всегда делает то, что я прошу, что есть благословение, и если есть человек, которому я доверил бы стоять на страже сокровищницы, то это он.

Во время оккупации Чайник поставил своих шестнадцать человек охранять с примкнутыми штыками вход в большой зал, где хранятся сокровища и дары пятисот монастырей. Это удивительное место, музей чудес, неизвестных во всей Европе. Там есть библиотека с полками, посвящёнными рукописям на множестве языков, и есть сундуки, полные янтаря с берегов Северного моря, резные моржовые и слоновые клыки, кольца с сапфирами и рубинами из Китая и Индии, необработанные алмазы размером с кончик пальца, мешочки с золотой нитью, полные жемчуга, и боковые комнаты, заставленные футлярами со статуями Живого Будды из всех драгоценных материалов под солнцем.

Чайник — один из самых послушных моих офицеров, но, пока я восстанавливал порядок в городе и выкуривал остатки вражеской сволочи в пустыню, прошло несколько дней, прежде чем я смог вернуться с Богдо-гэгэном, чтобы осмотреть его сокровища. За это время, боюсь, он опозорился. Чайник не украл сокровища Будды, иначе я бы повесил его так же высоко, как любого другого негодяя; но он праздно просматривал библиотеку, и боюсь, то, что он сделал, может в конечном итоге обернуться худшим.

Там, как ты можешь себе представить, свитков и книг несметное множество, и среди них есть самые удивительные произведения колдовства и пророчества, какие только можно вообразить. Все многочисленные адские муки, уготованные для душ, предающихся грехам плоти, задокументированы и даже проиллюстрированы в мельчайших, можно сказать, порнографических деталях. Именно к этим трудам и привлекло Чайника его сладострастное воображение.

Неясно, когда именно Чайник нашёл свиток, но через два дня после падения дворца его сержант с ужасом обнаружил его лежащим на полу библиотеки, бессвязно кричащим и сжимающим в пухлых руках скомканный фрагмент писания. Согласно другим свидетелям, которых я допросил со тщанием, Чайник проявлял и другие признаки расстройства: кровотечение из глаз, стоны, хватался за живот.

Его уложили в лазарет под присмотр доктора Клингенберга, который был склонен усыпить Чайника, чтобы избавить его от этих страданий, но возобладало более мудрое решение, и мои казаки продолжали за ним ухаживать, пока он не начал приходить в себя на следующий день, бормоча на языках и временами завывая: «Иейя\! Иейя\!»