«Что они…?»

«Они построили призывную решётку на алтаре. И они установили большую окружность с геодезической линией, направленной прямо на… на детский сад через дорогу». Она снова сухо сглатывает. «Они начали с козлов как с разминки. Но там была бездомная женщина, и они использовали её как, как…» — Мо давится, потом вытирает губы. «Кишки. Верёвки и мотки, и клубки… большую окружность из человеческих кишок, всё ещё соединённых с жертвой». Ей не просто тяжело глотать: она пытается не вырвать.

«Прекрати». Я пытаюсь отпустить её руку. «Тебе не нужно продолжать».

«Мне *нужно*». Она сжимает кулак вокруг моих пальцев и смотрит на меня. «Они распяли её, знаешь? Микрофоны записали их молитвы ранее: *Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня* — они понимали это *буквально*. Не знаю, почему мы не слышали криков, думаю, они, может быть, сначала дали ей успокоительное. Я надеюсь, они… они сделали это». Это слабая надежда; боль сама по себе является источником силы. Но я не напоминаю ей об этом. Её трясёт сейчас: «Врата были *открыты*, Боб. Мне пришлось пройти через них».

*Моя Жанна д'Арк*. Я спас Мо однажды, много лет назад; ирония, настоящий смех, в том, что она оказалась сильнее и выносливее меня. Нырнул бы ты в дымящиеся кишечные врата в дыру, пожирающую душу, вооружённый только скрипкой, вырезанной из костей кричащих жертв? *Она* нырнула. И она держалась потом, хранила невозмутимость, пока я содрогался и нервничал из-за, по сути, производственной травмы. Иногда полезно расставлять свои проблемы по шкале, но прямо сейчас я бы предпочёл этого не делать, потому что я провожу сравнение прямо сейчас и понимаю, что я настолько мелок, что мне стыдно.

«Твари в телах культистов уже сожрали лицо той светловолосой учительницы и большую часть её левой ноги, — серьёзно говорит мне Мо, — но мальчик-сомалиец всё ещё кричал, так что мне пришлось идти за ним».

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота: «Слишком много». Я плескаю вино в свой пустой бокал и делаю слишком поспешный глоток. «Господи, Мо…»

*Господь*, очевидно, был не тем словом; она встаёт и кое-как добирается до двери, направляясь в ванную, прежде чем сгибается пополам и извергает пропитанные вином остатки ужина на пол.

Я добираюсь до раковины, достаю пластиковый таз и чистящие средства, затем приношу ей стакан воды из-под крана. «Прополощи и выплюнь», — говорю я, держа таз у её рта.

«Гребаные боги, Боб…»

«В постель. *Сейчас же*».

«Мы убили тех тварей, но, но маленькая девочка с косичками, я смогла вынести её голову, но было уже слишком поздно…»

Она плачет теперь, и всё выходит наружу, все уродливые детали потоком, как разверзшаяся штормовая канализация, извергающая десятилетия боли и кровавого дерьма и мочи, и я несу её наверх как могу и закутываю под одеяло. И она всё ещё плачет, хотя судорожные рыдания становятся реже. «Спи и помни, — говорю я, касаясь её лба. — Помни, *всё кончено*». Я снимаю с шеи свой амулет и вешаю ей на шею. «Команда: лёгкая амнезия второго уровня, восемь часов БДГ-сна, мастер-код, завершить». Затем снова касаюсь её лба. «Всё *кончено*, Мо, теперь ты можешь отпустить это».

Когда я спускаюсь убирать, я слышу, как она начинает храпеть.

— --

УБОРКА РВОТЫ И ОТПРАВКА ОСТАТКОВ УЖИНА В МУСОРКУ И ПОСУДОМОЙКУ ЗАНИМАЕТ МЕНЯ МИНУТ ДЕСЯТЬ, но, к сожалению, недостаточно, чтобы избежать прокручивания в мысленном взоре всего, что сказала Мо. Я не могу с собой поделать. Я сам проходил через подобное дерьмо. Бывали ситуации, когда ты просто продолжаешь идти, продолжаешь продираться, потому что если остановишься, то уже не начнёшь снова: но, несмотря на это, эта история была особенно ужасающей.

Думаю, дело в участии гражданских; я более или менее способен позаботиться о себе, и Мо тоже, но начальная школа… Не хочу об этом думать, но не могу остановиться, потому что именно туда мы все *идём*, когда стены реальности рухнут и мёртвые боги зашевелятся в своих склепах. Это ввело меня в теологическое расположение духа, и я *ненавижу* это.

Позвольте мне попытаться объяснить…

Я обычно стараюсь избегать похорон: они меня злят. Я знаю, цель похорон — обеспечить утешение и чувство завершённости для скорбящих; и я в принципе согласен, что это в целом хорошо. Но стандартный пакет обычно идёт со священником, и когда они начинают нести чушь о том, как дядя Фред (умерший в шестьдесят два года от ужасной опухоли мозга) покоится в любящих объятиях Иисуса, эффект на меня оказывается не тот, чтобы заставить меня любить моего создателя: мне хочется бить его по лицу снова и снова.

Я дитя Просвещения; меня воспитали в мысли, что моральные и этические стандарты универсальны и в равной степени применимы ко всем. И эти ценности нелегко совместить с той разновидностью религии, которая предполагает Творца. По моему мнению, всемогущее существо, которое создаёт вселенную, где мыслящие существа размножаются, стареют и умирают (обычно в агонии, в одиночестве и страхе) — это космический садист. Следовательно, я гораздо предпочёл бы отбросить теологию и религиозные верования как суеверный мусор. Моё представление об утешительной системе верований — это стандартный английский атеизм… вот только я знаю слишком много.

Видите ли, мы *действительно* развились более или менее случайно. И наш маленький уголок вселенной существует 13,73 миллиарда лет, а не 5000 лет. И в проблеме боли нет никакого всемогущего, всеведущего невидимого папочки. Пока всё хорошо: я живу свободно в равнодушном космосе, а не заперт в часовом механизме, построенном космическим садистом.

К несчастью, правда на этом не заканчивается. Твари, которых мы иногда называем Древними богами, — это чуждые интеллекты, развившиеся на своих собственных условиях, невообразимо далеко и давно, в зонах пространства-времени, обычно не связанных с нашими, где правила другие. Но это не значит, что они не могут дотянуться до нас и коснуться. Как говорил тот человек: любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Любой достаточно развитый чужой интеллект неотличим от Бога — подтип злого монотеистического садиста. И Древние… не дружелюбны.

(Видите? Я же *говорил*, что лучше бы я оставался атеистом\!)

Я нажимаю кнопку на посудомойке, выпрямляюсь и смотрю на кухонные часы. Скоро половина одиннадцатого, но я совершенно не сплю и полон мрачной экзистенциальной ярости. Не хочу идти в постель; могу потревожить Мо, а ей сейчас действительно нужно выспаться. Так что я на цыпочках поднимаюсь проведать её, посещаю ванную, затем снова спускаюсь вниз. Но это оставляет меня перед выбором: сидеть на кухне, пропахшей хлоркой, или в гостиной, пропахшей кислым страхом. Я не могу вынести бессмысленности телевизора или утешения книги. Я чувствую беспокойство. Так что я цепляю на пояс кобуру, натягиваю куртку и выхожу прогуляться.

Может, лето, но уже темно, и горят фонари. Я иду по лиственному тротуару между аккуратно подстриженными живыми изгородями и спящими машинами, припаркованными бампер к бамперу. Покрытые лишайником стены и потрёпанные мусорные баки окрашены застоявшимся оранжевым светом, отражённым от облаков. Вдалеке урчит traffic, пульсирует грузом неспящего города. Там и сям видны освещённые изнутри окна, где играют теневые кукольные представления телевизионных галлюцинаций. Я сворачиваю за угол, спускаюсь под старый железнодорожный мост, затем налево мимо закрытой гаража на задворках улицы. Коты крадутся в безлунных сумерках с нервной скрытностью; запах ночной пыльцы смешивается с горьким привкусом дизельных частиц в горле. Я иду сквозь ночь, завёрнутый в свою злость, и по пути думаю:

*Энглтон пропал*. Почему? И куда? У него нет нигде дома, по данным Отдела кадров; нет жизни. Что ж, это не сюрприз. Хватка Энглтона за обычную человечность всегда казалась мне слабой — идея, что есть четырёхсотлетний каменный коттедж в какой-то деревне и миссис Энглтон, хлопочущая, развешивая бельё на верёвке в заднем саду, просто не работает для меня. Он выходит за рамки обычного монашества человека, женатого на своей работе; он никогда не берёт отпуск, он *всегда* в офисе, и потом, та фотография. (Может, он унаследовал её от Дориана Грея?) Итак, пусть это будет Зацепка №1, что что-то не так. Энглтон никогда ничего не делает случайно, так что либо что-то гнило в датском королевстве, либо он пустился в авантюру, о которой не счёл нужным никому рассказать.

Я поворачиваю направо, перехожу главную дорогу — тихую в это время ночи — затем вдоль и налево по переулку, который вьётся между рядами высоких заборов задних садов. Трава растёт под трухлявыми, посеребрёнными деревянными оградами и вокруг мусорных баков; здесь бетонный двор, где кто-то припарковал разваливающийся фургон, его окна заиндевели в городских сумерках.

*Меморандум Фуллера пропал*. Что бы в нём ни было, это до сих пор горячая картошка спустя семьдесят с лишним лет. Энглтон интересовался им, и КРОВАВЫМ БАРОНОМ, и этой новой историей о том, что ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ наступит скорее, чем предполагалось.

*Пункт: Почему русские рыщут вокруг?* И что Панин имел в виду, говоря о поисках Чайника? Он ведь не может говорить о психованном денщике Унгерн-Штернберга, верно? Я кое-что проверил. Чайник был убит собственными взбунтовавшимися войсками Унгерн-Штернберга в 1921-м, прямо перед тем, как они выдали барона комиссарам Троцкого. По крайней мере, мятежники *сказали*, что застрелили его. Если бы он сбежал в сибирский лес один, могли бы они состряпать какую-то липу…?

Я поворачиваю направо, на узкую тропинку. Она ведёт к тихой велосипедной дорожке, ограждённой буками и каштанами, растущими на крутых насыпях с обеих сторон и изредка освещаемой отдельными фонарями. Когда-то, десятилетия назад, здесь была железная дорога, одна из многих пригородных линий, закрытых во время сокращений Бичинга — но это была не пригородная линия. (Я наткнулся на неё вскоре после того, как мы переехали в этот район, и она привлекла моё внимание настолько, что я провёл небольшое расследование.)

Некрополь-сервис ходил от вокзала Ватерлоо до огромного кладбища Бруквуд в Суррее; билеты продавались двух классов — в один конец и обратно. Это один из его притоков, тихий ручей, впадающий в великую реку мёртвых. Сегодня велосипедисты используют его, чтобы объезжать оживлённые главные дороги по пути в центр. Однако он необъяснимо непопулярен у послерабочих спортсменов, и левая полоса принадлежит мне одному, пока я иду, всё ещё пережёвывая то, что знаю и чего не знаю.

*Клуб Ноль и Мо*. Кто послал дядю Фестера? Я вижу три варианта: Панин и его друзья, культисты, которых она была послана нейтрализовать, или какая-то третья сторона. Рассуждая сверху: Панин — профессионал, и можно ожидать, что он обычно играет по правилам. Посылать зомби на порог офицера на службе иностранного государства дома *просто не принято*; это не по-деловому, и кроме того, как только начинаешь посылать убийц, чтобы убрать оппонента, нет гарантии, что *их* убийцы не окажутся лучше *твоих*. Причина, по которой великие державы обычно не ввязываются в убийственные войны, в том, что это уравнивает шансы. С другой стороны, культисты, подобные преступникам из Клуба Ноль, гораздо более склонны к таким вещам. Убийство и терроризм — сиамские близнецы: инструменты для аутсайдеров и групп давления. Так что мои деньги на то, что дядя Фестер был эмиссаром от культистов, которых AIVD вызвали Мо нейтрализовать… если только не замешана третья фракция, перспектива, которую я нахожу слишком пугающей, чтобы обдумывать.

Велосипедная дорожка сужается и уходит глубже в свою выемку. Фонари здесь реже, и многие не горят. Слыша шуршащий, семенящий звук позади, я оглядываюсь, и что-то мелькает в кустах между огнями — похожее на собаку, с большим пушистым хвостом. Городская лиса? Может быть: я не разглядел морду или уши. Городские лисы — не проблема (если ты не кот), а вот одичавшие собаки — дело другое. Я продолжаю идти в сумерках. Лондон тёплый и влажный летом, но здесь, внизу, почти промозгло-холодно, и есть слабый запах чего-то вроде канализации, сладковатый и слегка гнилостный. Я перехожу на медленный бег трусцой, пытаясь обогнать вонь.

У меня нарастает тревожное чувство, что я упустил нечто критически важное. Я пёр вперёд, в упряжке и под стрессом, полагая, что кризисы, с которыми я пытаюсь справиться, независимы. *Но что, если это не так?* — спрашиваю я себя. *Что, если исчезновение Энглтона связано с поисками Паниным Чайника, что, если Меморандум Фуллера хранит объяснение, что, если культисты знают, что мы ближе к порогу Конца Времён, чем мы думаем, и пытаются нарушить равновесие или, возможно, украсть…*

Треск сухих веток под деревьями позади меня. Нечеловеческое, задыхающееся дыхание сопровождает топот четвероногой погони. Оранжевое натриевое сияние утекает прочь, уступая место иной темноте. Деревья нависают, цепляясь друг за друга иссохшими руками, костлявыми, как жертвы концлагерей. Тонкий туман на уровне ног скрывает асфальтовую дорожку, и мой желудок сжимается. Я бегу не по пригородному Лондону; я бегу по призрачному полотну Некрополитен-линии, и адские гончие на моём хвосте, а я оставил свой защитный амулет Мо и я гребаный идиот. *Дерьмо, дерьмо, дерьмо*.

Что бы ни было той тварью позади меня, она всего в нескольких секундах. Моё сердце уже неприятно колотится от бега трусцой через час после ужина — охренеть как глупо — но, хотя я на девяносто процентов уверен, что за мной следит нечто, сравнимое с вышеупомянутой адской гончей, и мне следовало бы просто застрелить его и задавать вопросы позже, у меня есть ещё более гадкое чувство, что оно следит за мной *для* кого-то или, того хуже, подгоняет меня.

При мне: пистолет, Рука Славы и «Айфон». Так что, конечно, я достаю телефон, открываю флип-чехол, смахиваю блокировку и разворачиваюсь, поднимая камеру и нажимая на иконку скалящегося черепа.

В моём безумии есть метод, и мой преследователь не безмозглый — я вижу мелькнувшие летящие бёдра и пушистый хвост, когда он прыгает с дорожки в деревья с испуганным *«тяв\!»*