Я встряхиваюсь. В этой комнате история лежит толстым слоем, как зимний снег: я могу утонуть под её лавиной, если не возьму себя в руки. И потом, Энглтон был здесь — в своём кабинете, я имею в виду, не на этом самом месте — *до* холодной войны. Я видел фотографию 1942 года, сам он улыбается в камеру, и визуально он не старше (и не моложе), чем сегодня. Открытый вопрос, насколько он был вовлечён в оккультные дела правительства до Второй мировой. Как далеко в прошлое он уходит? У Отдела кадров нет его домашнего адреса, что само по себе показательно. Интересно…

Прежде чем сесть за его стол, я снова прохожусь по стенам, полу и потолку с НекрономиПодом. Точно, некоторые из картотечных ящиков заминированы смертоносными на вид магическими сетями — не корявой дилетантской рукой вандала снаружи, а начертанными паучьим почерком Энглтона, сложные дуги и символы, связывающие архаичные декларации и чудовищные вероятностные матрицы. Со временем я мог бы их реконструировать и, возможно, пробраться внутрь, но, зная шефа, там, скорее всего, ничего, кроме нитрида йода на направляющих ящиков и сюрприза со слезоточивым газом: он твёрдо верил, что самое ценное должны храниться в его голове — или в её придатке, той штуке в зелёном металлическом столе.

Мемекс…

Надо понимать, что, хотя я читал о таких машинах, я никогда в реальности не *пользовался* ни одной. Это важная часть истории вычислений, просочившаяся в публику как мысленный эксперимент в *Atlantic Weekly* в 1945-м; большинство читателей решили, что это забавно-прогрессивная идея, но вряд ли осознавали, что несколько таких штук действительно построили на деньги, тайно выделенные под Манхэттенский проект. Шедевр электромеханической инженерии в лучшем её проявлении, не говоря уже о чудовищной сложности, каждый Мемекс стоил как бомбардировщик B-29 — и содержал в шесть раз больше движущихся частей, большинство из которых собрано часовщиками. Только когда в 1987-м на Apple Mac появился HyperCard, что-то подобное добралось до широкой публики.

Я полагаю, что Мемекс Энглтона — единственный, который до сих пор работает, не говоря уже о повседневном использовании, и сказать, что для его поддержания требуется чёрная магия, не будет преувеличением. Я приближаюсь к креслу с чрезвычайной осторожностью, и не только потому, что абсолютно уверен: он принял меры, чтобы любой, кто сядет в него без его разрешения и нажмёт большую красную кнопку, больше никогда в жизни не нажал ни одной кнопки (и жизнь эта будет, мягко говоря, короткой); *он* знает, как пользоваться этой штукой, но если я её сломаю или прожгу прокладку головки блока цилиндров или что-то такое *и он вернётся*, то единственная обувь, в которой я буду в безопасности, — это луноходы НАСА (да и то не факт).

Я отодвигаю деревянный стул от Мемекса — крошечные колёсики взвизгивают, как агонизирующие грызуны, по изношенному линолеуму — и осторожно опускаюсь в потрескавшееся кожаное кресло. Дубовые подлокотники отполированы до гладкости под моими ладонями там, где его ладони давили на них десятилетиями. Я хватаюсь за массивные бока стола и подтягиваюсь вперёд, пока мои ноги не ложатся на педали. Напротив меня, на дальнем конце стола, расположена наклонная стеклянная полоска, а в ножном пространстве загорается свет, когда мои пятки касаются упора: это перископ, дающий мне обзор на пальцы ног и буквы на тыльной стороне каждой педали. Я поворачиваю орудийную башню ридера микрофишей к себе, кладу НекрономиПод на стол и нажимаю кнопку включения.

Раздаётся щелчок смыкающихся реле, а затем по машине пробегает гудящая вибрация. Легко забыть, что, хотя она весит больше тонны, средний её компонент весит меньше двух граммов: только на шестерни ушло два месяца продукции крупнейшего часового завода Америки. Я смотрю в капюшон круглого экрана с чем-то вроде благоговения. Обработанные с субмикронной точностью, но менее мощные, чем древний 68EC000 в моей стиральной машине, эти устройства были становым хребтом Отдела анализа разведданных Прачечной в конце 1940-х. Они как паровоз или каменный топор: то, что они устарели, не делает их менее выдающимся достижением или менее пригодными для своей цели.

Экран загорается — не как ЖК-монитор и даже не как старая электронно-лучевая трубка, а скорее как старинный кинопроектор.

НАПИШИТЕ ИМЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ.

Момент истины: я осторожно печатаю ногами БОБ, затем трачу бесполезную минуту в поисках клавиши «Ввод», пока не понимаю, что на уровне моего левого колена торчит рычажок в форме весла — как ручка на механической пишущей машинке. Подталкиваю его.

*Щелчок* изнутри стола, и надпись исчезает, сменяясь картинкой с гербом организации. Затем появляются новые слова, прокручиваясь снизу экрана и слегка подрагивая:

НАПИШИТЕ УРОВЕНЬ ДОПУСКА.

*Какого чёрта?* Я мучительно набираю КРОВАВЫЙ БАРОН и коленом толкаю рычаг возврата. (С ножной клавиатурой что-то странное: потом до меня доходит, что её урезанный набор символов означает, что это, вероятно, система кода Бодо. Что логично. Старше ASCII…)

Экран через пару секунд гаснет до белого, затем в поле зрения вплывает кровавая сигнатура. Она меня не убивает, но неприятное ощущение, будто пустота просвечивает затылок моей черепушки, заставляет меня ёрзать в кресле. Рядом с ней какой-то искривляющий взгляд завиток кажется знакомым, будто он привязан к моей душе.

НАПИШИТЕ: ЕЩЁ ЖИВ? Д/Н:

Стуча коленями, я печатаю Д (ВОЗВРАТ).

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, БОБ, ВЫ АУТЕНТИФИЦИРОВАНЫ.

Если вы читаете это сообщение, значит, меня нет. Добро пожаловать в сапоги мертвеца: надеюсь, они не жмут. Вы один из четырёх человек, имеющих доступ к этой машине (и по крайней мере двое из них мертвы или умирают от К-синдрома).

Вы можете: читать все файлы, не помеченные префиксом Z, искать все файлы, не помеченные префиксом Z, и распечатывать любые файлы с префиксами от A до Q.

Вы не можете: читать или искать файлы с префиксом Z. Распечатывать файлы с префиксами от S до Z. Разбирать или подвергать обратной разработке этот инструмент.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЛЕТАЛЬНЫЕ ПРОТОКОЛЫ ПРИВОДЯТСЯ В ИСПОЛНЕНИЕ.

НАПИШИТЕ: ПЕРЕЙТИ В ГЛАВНОЕ МЕНЮ? Д/Н:

Это Энглтон. Он не блефует. Я записываю эти уровни допуска в телефон, затем, с сомнением, печатаю Д.

На самом деле я видел и более хреново спроектированные пользовательские интерфейсы. Есть там некоторые чудища, которые называют себя персональными медиаплеерами, но… я отвлёкся. Мемекс — чудо простоты и хорошего дизайна, если помнить, что управляется он ножными педалями (кроме ленточного перфоратора), дисплей — это ридер микрофильмов, и на экране одновременно не может отображаться больше десяти пунктов меню. В отличие от ранних цифровых компьютеров, таких как Manchester Mark One, вам не нужно быть Аланом Тьюрингом и отлаживать чистый машинный код на лету, светя фонариком на голый фосфорный экран памяти; вам просто нужно уметь печатать на клавиатуре Бодо обеими ногами (без клавиши удаления и с летальным возмездием за некоторые опечатки). Здесь нет ничего и близко столь же враждебного, как VM/CMS для хакера UNIX. У меня просто жутковатое чувство, что Мемекс *читает* меня и в тишине выносит молчаливый приговор. Так что я трачу полчаса на чтение краткого руководства, а затем…

НАПИШИТЕ: КАКОЙ ДОКУМЕНТ ПОЛУЧИТЬ:

Я нахожу педаль переключения режимов, толкаю Мемекс в режим ввода чисел и печатаю:

НАЙТИ 10.0.792.560

НЕ НАЙДЕНО.

НАПИШИТЕ: КАКОЙ ДОКУМЕНТ ПОЛУЧИТЬ:

*Дерьмо*. Пробую снова.

НАЙТИ ИНДЕКС.

Слышен гул и лязг изнутри стола. *Ага\!* Через несколько томительных секунд появляется новое меню.

НАПИШИТЕ: ВВЕДИТЕ КОД НОМЕРА ДОКУМЕНТА:

НАЙТИ 10.0.792.560

Ещё больше гула и короткая пауза. Затем экран очищается, показывая всё, что Мемекс знает о пропавшем файле:

ЗАПИСЬ В ИНДЕКСЕ ДОКУМЕНТОВ:

НОМЕР: 10.0.792.560

НАЗВАНИЕ: МЕМОРАНДУМ ФУЛЛЕРА

ДАТА СДАЧИ: 6 ДЕКАБРЯ 1941

МЕСТО ХРАНЕНИЯ: ХРАНИЛИЩЕ 10.0.792.560

СТАТУС КОПИИ: ЗАПРЕЩЕНА

ГРИФ: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, ДОПУСК Z

СРОК ДЕЙСТВИЯ: НЕ ИСТЕКАЕТ

КОДОВЫЕ СЛОВА: ЧАЙНИК, БЕЛЫЙ БАРОН, ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ

СМ. ТАКЖЕ: Z-ЭНГЛТОН, Z-ПРОТОКОЛЫ КАЗНИ, Z-ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД

КОНЕЦ ЗАПИСИ

СОВ. СЕКРЕТНО: S76/47

Дорогой Джон,

Ещё раз привет из Ревеля. Надеюсь, ты простишь моё отсутствие энтузиазма; здесь, в январе, стоит невыносимый холод. Я думал, что знаю, что такое зима (Москва зимой способна внушить любому невольное уважение к Морозу), но это просто неописуемо. В Эстонии мало железных дорог, а те, что остались после перемирия, находятся под военным контролем, чтобы отпугнуть любые мимолётные фантазии, которые могли бы прийти в голову товарищу Троцкому в свободное время. (Я уверен, что нас не снова не вторгнутся, по крайней мере, пока он не закончит умиротворять Сибирь, но вряд ли можно винить господина Пийпа за его осторожность.)

У меня есть совершенно неожиданный повод написать тебе — подарок судьбы, который только что просунул голову в моё слуховое окошко\! Это был такой подарок судьбы, что было бы безумием не заглянуть ему в зубы, но я осмотрел его коренные, и уверяю тебя, что кобыла, хоть и в годах, является не кем иным, как тем, кем кажется: а именно, убитой горем матерью Блудного сына, о котором мы говорили в нашей предыдущей переписке.

Похоже, мои сочувственные расспросы произвели на мадам Хойнинген-Хюне большее впечатление, чем я думал. Наступила краткая оттепель в тех лютых холодах, что мы недавно переживали, и, желая посетить столицу на пару недель, она воспользовалась этим. Сейчас она даже восседает в нашей гостиной, где Евгения её развлекает.

А коллекция окаменелостей Блудного сына?

«Заберите их\! — воскликнула она. — Оскар сказал мне, как они заинтересовали вас; может быть, вы знаете в Лондоне куратора, который найдёт им лучшее применение? Мерзкие вещи, я не хочу помнить о сыне по ним\!» Её человек, который тащил тяжёлый ящик от самого Рапла до Ревеля, мог только искренне согласиться. Итак, они уже в транспортном сундуке, ожидают более тёплой погоды, прежде чем я отправлю их вам морем.

Мадам Хойнинген-Хюне — чувствительная душа, и её жизнь была омрачена семейными трагедиями, от срыва и заключения первого мужа в лечебницу до смертей двух маленьких дочерей, а теперь и до участи, постигшей её сына (как бы он её ни заслуживал). Она мало интересуется политикой и является тем, чем кажется: дочерью барона фон Вимпфена из Гессена, женой барона Оскара фон Хойнинген-Хюне, преданной семейной дамой. Почему её жизнь вращается в этом водовороте невыразимой трагедии, от неё полностью ускользает, как и природа её привилегированного воспитания и шаткое положение прусской аристократии в Прибалтике — но ей уже под шестьдесят, она дитя прошлого века и просто не в состоянии приспособиться к ледяным ветрам перемен, дующим по всему миру.

«Он часто писал мне о своих страхах и сомнениях», — сказала она, показывая мне пачку писем. Думаю, ей нужно было разделить свою боль, боль матери за сына, последнюю любовь и поддержку любого мужчины, каким бы грубым он ни был. «Видите ли, по наклонностям он был глубоко религиозен, но, к несчастью, это принесло ему много боли. Я считаю виноватыми шаманских восточных мистиков — мерзких азиатов\! И евреев». Её аристократические ноздри раздулись. «Если бы они не разожгли эту позорную революцию, он бы и не подумал восставать против правительства». (Такие настроения распространены среди здешней аристократии; они нездорово отождествляют себя с покойным царём.)

«А *во что* он верил?» — спросил я. «Из любопытства…»

«О-о — он вбил себе в голову обратиться в мерзкую смесь восточных суеверий\! Ничего такого честного и арийского, как теософия. Он подцепил эти грязные верования в Монголии, почти десять лет назад, когда путешествовал. Он встретил колдуна, как говорят, человека по имени Богдо-гэгэн…» — она долго распространялась об этом.

«Не возражаете, если я почитаю его письма о религии?» — спросил я её, и, короче говоря, она согласилась. Теперь у меня не только коллекция окаменелостей Унгерн-Штернберга, унаследованная от отца, но и его сохранившиеся письма — те, что он посылал матери. И они очень интересны.

Прилагаю мой (признаюсь, несовершенный) перевод избранных отрывков из его писем 1920 года; оригиналы отправлю отдельно от окаменелостей. Тем временем настоятельно рекомендую вам подтолкнуть ваших коллег по Ордену начать поиски пропавшего Чайника.

Ваш покорный друг,

Артур Рэнсом

НАСТАЁТ МОМЕНТ В ЛЮБОМ КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ РАССЛЕДОВАНИИ, КОГДА НУЖНО СТИСНУТЬ ЗУБЫ, ПРИЗНАТЬ, ЧТО ТЫ В ТУПИКЕ, ПРИЗНАТЬ ПОРАЖЕНИЕ И ВАЛИТЬ ДОМОЙ ЗА КИТАЙСКОЙ ЕДОЙ НА ВЫНОС И ТЕЛИКОМ НА НОЧЬ. Потом высыпаешься (кроме ночной изжоги от перебора с соусом) и просыпаешься, посвежевший и воспрянувший, готовый снова сражаться с…

Бред.

Я *кое-чего* добился: теперь я знаю, что пропавший файл называется Меморандумом Фуллера (что путём гигантского скачка индуктивной логики — надеюсь, я не слишком забегаю вперёд — позволяет мне заключить, что это меморандум Фуллера, Ф. или о нём). Он был сдан в архив в 1941-м, был абсолютно сверхсекретным, жги-не-читай ещё шестьдесят пять лет назад, и имеет отношение к ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ. И он пропал. Этих трёх фактов было бы достаточно, чтобы заработать язву желудка промышленного масштаба, если бы это была моя вина. К счастью, это не моя вина. Всё, что мне нужно, — найти Энглтона, и я уверен, что он всё объяснит, а также объяснит, какого хрена это всё связано с КРОВАВЫМ БАРОНОМ.

Это не так срочно. А вот китайская еда на вынос, с соусом или без, — срочно, иначе я помру с голоду на задании. Идти домой и заниматься сладкими, приятными, качественными делами с Мо тоже срочно, иначе она подаст на развод по причине пренебрежения. И не сойти с ума в ожидании выводов следственной комиссии тоже срочно, иначе я окажусь без работы, и тогда меня поставят заведовать той ручной тележкой, полной пыльных файлов. Так что я встаю, потягиваюсь, нажимаю кнопку выключения на Мемексе и покидаю логово Энглтона.