Уже почти слишком поздно для ланча, и всё, что мне удалось выяснить пока, — это то, что у *F* было много интересных корреспондентов в Прибалтике, не говоря уже об огромной и не совсем рациональной неприязни к большевикам. (Хотя, надо сказать, он был немного не в себе и во многих других отношениях.) С другой стороны, этот Рэнсом, похоже, был с головой на месте. Журналист, очевидно, но переписывающийся с полковником из Военного министерства? И его переписка в итоге оказалась в архивах Прачечной? Это довольно показательно. А эти фотографии…\! У Романа фон Унгерн-Штернберга явно было трудное детство, если его идея коллекционирования окаменелостей включала реликвии древних рас. Неудивительно, что папа закончил в дурдоме, а мама сбежала со скучным обычным сквайром без сомнительных хобби.

Я смотрю на стопку файлов: девять чёртовых штук, коричневые маниловские конверты с датами и грифами секретности, нацарапанными спереди, под знакомой кривой геометрии Дхо-Нха Внутренней охранной сиглы («прочтёшь это без разрешения — и твои глазные яблоки расплавятся», или что-то в этом роде на одном из простейших енохианских метаязыков). Они идентифицированы номером, используя систему, которую мы называем Математический кодекс — четырёхзначные квады, прямо как IP-адреса (и *разве* это не значительное совпадение, учитывая, что архивы Прачечной предшествуют интернету на тридцать лет? Хотя хранилища Прачечной используют десятичную систему как родной формат, а не два шестнадцатеричных разряда, теперь, когда я думаю об этом: означает ли это, что их оригинальные числовые программы были написаны для управления двоично-десятичными примитивами?) — без какого-либо общего смысла, кроме того, что они уникальны в индексе…

Девять папок.

Я роюсь на столе в поисках оригинальной бумажки, которую дал мне Энглтон. Там было десять файлов, верно? Десять наборов цифр? Я не могу найти записку, чёрт возьми, но я знаю, где я ввёл запрос на выдачу документов. Бужу компьютер и вызываю журнал транзакций. Ага, десять запрошенных файлов.

Я заглядываю под стол. Потом за стол. Потом в круглую мусорку, на всякий случай. Пересчитываю папки, проверяя внутри, на случай, если недостающий файл попал в другую.

*Девять папок. Дерьмо.*

Вы когда-нибудь просыпались в холодном поту, с липкими ладонями и прилипшей к пояснице одеждой? Сердце колотится, даже когда вы сидите? Во рту пересохло, как в могиле?

Я крутой, жёсткий, закалённый полевой агент (ага, конечно). Я в Прачечной почти десять лет. Я встречался с бормочущими ужасами из других вселенных, был психически запутан с богиней-рыбой-серийным убийцей, преследовался зомби, был заключён в тюрьму миллиардером-маньяком, и я даже пережил внимание Аудиторов (когда был молод, глуп и не знал, что к чему). Но я никогда не терял секретный файл, и мне *никогда* не хочется, чтобы это случилось впервые.

Я заставляю себя сесть и закрыть глаза на то, что кажется часом, но на самом деле чуть меньше двух минут по часам на экране компьютера. Когда я открываю глаза, проблема всё ещё здесь, но пот начинает высыхать, и паническое чувство отступает… пока что. Так что я опускаюсь на колени и начинаю подбирать фотографии, перебирая их, пока не убеждаюсь, что они у меня все по порядку, а затем кладу их в правильный конверт и очень осторожно кладу стопку на свой стул.

Я беру стикер и переписываю номер с лицевой стороны конверта. Затем повторяю, восемь раз, для остальных конвертов. Затем я ищу по столу, пока — ага\! — не нахожу исходный паучий почерк Энглтона, цифры плывут перед глазами, как экзотические рыбки.

Десять номеров. Я прохожу по ним, сверяя файлы, которые у меня есть, пока не определяю номер недостающего. 10.0.792.560. *Отлично*.

Я вызываю заявку и ищу 10.0.792.560. Точно, она там. Значит, я заказал его, но его нет в моём кабинете. *Двойное дерьмо*. Я ныряю в файл транзакций, ища свой запрос: Выполнили ли его? *О. О, чёрт*. ДОКУМЕНТ НЕ НАЙДЕН НА УКАЗАННОЙ ПОЛКЕ.

Я почти падаю в обморок с облегчением, но заставляю себя взять трубку и набрать номер стойки регистрации. «Алло? Архив?» Голос на том конце женский, рассеянный, слегка скрипучий и полностью человеческий — за что я благодарен: не все сотрудники архива теплокровны.

«Привет, это Боб Ховард из Оперативного отдела? В четверг я запросил выдачу архивных документов, десять мёртвых файлов. Я просматриваю их сейчас, и одного не хватает. У меня есть номер файла и пометка: ДОКУМЕНТ НЕ НАЙДЕН НА УКАЗАННОЙ ПОЛКЕ. Не могли бы вы сказать мне, что это значит?»

«Это значит… — она звучит раздражённо, — что библиотекарь не смог найти ваш файл. Они искали там, где он должен был быть, а его там не было».

«О. А есть прямая привязка между номером ссылки на документ и конкретной полкой?»

«Да, есть. Вам на самом деле следовало бы использовать кодовые названия и индекс на случай, если файлу присвоили новый номер, знаете ли. Иногда такое случается. У вас есть для меня кодовое слово? Я могла бы поискать его для вас…»

«Извините, мой коллега просто дал мне список номеров ссылок на документы, — объясняю я. — А он, э-э, заболел. Так что я пытаюсь выяснить, что пропало. Я беспокоился, что файл отправили и он затерялся, но если он пропал в хранилище, полагаю, это просто означает, что его переименовали. Или он записал не ту ссылку. Или что-то в этом роде». Я ни на секунду не верю в последнее — Энглтон ни за что не ошибётся в номере файла — но я не хочу, чтобы какой-нибудь любопытный библиотекарь совал нос в моё расследование. «Пока». Я кладу трубку и откидываюсь на спинку стула, размышляя.

Давайте посмотрим: Энглтон работал над КРОВАВЫМ БАРОНОМ. Когда я вернулся в офис, он дал мне список из десяти файлов для чтения, а затем пропал. Это совпадает с всплеском активности русских, включая заметную готовность применять крайние меры. Девять файлов прибыли из хранилища, и они оказались нудными вводными, косвенно относящимися к исторической стороне расследования КРОВАВОГО БАРОНА. Десятого файла нет на полке. Всё, что у меня есть, — это номер, а не название.

Думаю, пришло время для неофициального расследования…

— --

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ВОЗВРАЩАЯСЬ К ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ:

Почти шесть часов, когда мистер Дауэр заканчивает печатать свой отчёт.

Он потерял счёт времени, его голова заперта внутри мыслей о вскрытии инструмента. Он читал о подобных вещах раньше. Их конструкция приписывается глухонемому немецкому скрипачу в Париже в начале 1920-х, но никто на самом деле не строил такой, пока жуткий доктор Мабузе не заказал целую струнную секцию у одного берлинского мастера инструментов в 1931-м. (Неудивительно, что мастер инструментов процветал при последующем режиме, но был казнён после скорого суда следователями СМЕРШ в 1946-м.) Этот конкретный инструмент попал на Запад в багаже возвращающегося американского солдата, был переоборудован электрозвукоснимателями в 1950-х и после впечатляющей серии несчастных случаев был приобретён коллекционером-затворником в 1962-м — по мнению некоторых, фронтом для британского правительственного ведомства, которое, как вопрос государственной политики, не любило видеть такие инструменты в чужих руках.

Он боится думать, что предвещает его появление. С другой стороны, молодая женщина, которая принесла его ему — мистер Дауэр считает всех в возрасте до пятидесяти «молодыми» — казалась трезво оценивающей его смертоносность.

Он брезгливо вздрагивает, когда последняя из пяти страниц описания через один интервал выползает из струйного принтера. К ней прилагаются полдюжины контактных листов с фотографиями, включая его фиброоптическое исследование внутренностей инструмента, и счёт чуть более чем на две тысячи фунтов. Он встряхивает стопку страниц вместе и аккуратно скрепляет их скрепкой из ящика стола. Затем они отправляются в конверт, который дала ему женщина, называвшая себя Кэсси Мэй. Он облизывает клапан и запечатывает его, затем, в порыве любопытства, включает лампу для проверки подлинности, которую держит у кассового аппарата, и рассматривает её в ультрафиолете. Ничего не проявляется: на ней нет ни одной из УФ-флуоресцентных точек, которые Почтовое ведомство печатает на конвертах для контроля маршрутизации.

Если «Кэсси Мэй» думает, что сможет извлечь немаркированный конверт из почтовой системы, пусть попробует, по мнению мистера Дауэра. Он возвращается к компьютеру и удаляет свою работу, затем вздыхает и смотрит на часы. Без пяти шесть закрытие: нет смысла держать магазин открытым дольше. Он встаёт и потягивается, выключает компьютер и проходит через сокращённую версию своей обычной процедуры закрытия; нет смысла сдавать содержимое кассы (его выручка до визита женщины едва составляла мелочь). Он надевает пальто, переворачивает свою кружку для кофе вверх дном на сушилке, выключает свет и открывает входную дверь.

Женщина ждёт его. Она улыбается. «Вы закончили свой отчёт?» — спрашивает она.

Мистер Дауэр кивает, сбитый с толку. «Я собирался отправить его по почте, как вы просили». Он хлопает по карману пальто.

«Я спешу. У нас срочное дело. Если вы не возражаете…?» — Она нетерпеливо смотрит на него.

«Конечно». Он достаёт конверт и протягивает ей. «Мой счёт вложен».

«Вам не нужно беспокоиться об этой стороне дела». Она засовывает конверт в свою чёрную лакированную сумочку и улыбается.

«Полагаю, что нет. Вы, люди, в конце концов всегда платите свои долги».

«Да, можете быть в этом абсолютно уверены».

Он поворачивается обратно к двери и возится со связкой ключей. Поэтому он не видит, как она достаёт из сумки пистолет с глушителем, подносит его к затылку и выпускает один патрон в его мозжечок. Пистолет издаёт мало звука — просто щелчок затвора — но когда она стреляет, глушитель, навинченный на ствол, покрывается инеем от прозрачной жидкости, воздух, соприкасаясь с ним, сжижается, охлаждаясь почти до абсолютного нуля. Мистер Дауэр валится лицом вперёд на дверь. Рука женщины следует за ним вниз с абсолютной точностью и выпускает второй патрон в верхнюю часть его черепа, но это излишне: он уже мёртв.

Она оглядывается зелёными глазами, глубокими, как священные сеноты, глазами, в которых чувствительный свидетель мог бы увидеть извивающихся светящихся червей. Но нет чувствительных свидетелей, чтобы видеть сквозь гламур: просто обычная толпа после работы, спешащая по своим делам на лондонских улицах. На мгновение её лицо мерцает, маска сползает — её внимание напряжено, разрывается на множество направлений, чтобы эффективно поддерживать иллюзию — но затем она замечает и берёт себя в руки. Она убирает холодный пистолет обратно в сумку. Затем, повернувшись на одном шпильке, она уходит прочь от трупа: просто ещё одна профессиональная женщина, возвращающаяся с работы домой. Никто не был свидетелем убийства, и пройдёт двадцать минут, прежде чем проходящий полицейский осознает, что пьяный, спящий в дверном проёме, уже никогда не встанет.

**7.

ПИВО И ЧАЙ**

МОЖНО СКОЛЬКО УГОДНО ПЫТАТЬСЯ ВЛЕЗТЬ В ЧУЖУЮ ШКУРУ, но проку не будет, если он носит сандалии. Или, что ещё хуже, если у него целый стеллаж обуви, а нужной пары как раз и не хватает. Тут проблема курицы и яйца, или, точнее, подошвы и стельки, и я не собираюсь решать её, сидя в своём кабинете. И уж точно я не решу её, крича в переговорную трубу гномам, погребённым в хранилище, — всего две ходки в день.

С другой стороны, если пойти и посмотреть на чужие следы, можно найти что-то новое. И вот, движимый духом исследования, я отправляюсь на дело — взломать кабинет Энглтона.

Так получилось, что Энглтон официально объявлен пропавшим. А я его помощник, ученик, мальчик на побегушках. В более параноидальной рабочей обстановке меня могли бы заподозрить в том, что это я его того… увёл — не приведи господь и береги патроны. Но Энглтон считается настолько грозной силой, что… ну, скажем так, это маловероятно. Кроме того, мы обычно не играем в политические игры, сняв перчатки. (Бывают исключения, такие как покойная и неоплаканная Бриджит; но они именно что исключения. Суровая реальность такова, что все настоящие игроки могут превратить доску в дымящуюся воронку на карте. Что обычно заставляет их действовать осторожно.)

Крадучись мимо окна кабинета Ирис, я на цыпочках прохожу мимо кофе-станции и ныряю в чёрный ход, через противопожарные двери, за угол, вниз по пожарной лестнице, и наконец замираю перед невзрачной зелёной металлической дверью. По пути я никого не встречаю, но никогда нельзя быть уверенным — есть камеры, есть Служба внутренней безопасности, и если совсем не повезёт — есть ночные сторожа. В конце концов, это спецслужба. Какой бы неряшливой и пыльно-эксцентричной она ни казалась временами, не стоит воспринимать всё как должное, если ты задумал что-то нехорошее.

Я достаю НекрономиПод и включаю его. На меня весело светят иконки: Сафари, Ютуб, Рогатый Череп, Настройки, Кровавые Руны, Сообщения, Древний Знак — ну, вы знаете этот интерфейс. Кровавые Руны запускают детектор чар, показывающий обычные опции. Навожу камеру на дверь и смотрю в блестящий экран. Точно, в дополнение к фирменному Визжащему Разуму Энглтона кто-то коряво начертил Смертоносного Попугая Лэнгфорда с симпатической связью на счётчик веб-статистики, чтобы отслеживать со своего ноутбука, скольким вторженцам он снёс головы. *Тьфу*, до чего техника дошла? Я на секунду замираю, меня посещает неприятная мысль, и я трижды проверяю дверную раму, затем потолок над входом, затем другую сторону коридора, на всякий случай — но нет, ничего. Это уровень откровенного дилетантизма, так что вместо того, чтобы нейтрализовывать Попугая, я достаю токопроводящий карандаш и набрасываю точку останова, а затем список исключений с одним пунктом — сигнатурой моего нового амулета. Визжащий Разум и так меня хорошо знает. Три минуты спустя я убираю телефон, кладу руку на дверную ручку, поворачиваю и толкаю.

Кабинет Энглтона: здесь водятся монстры. Молчаливый и холодный, он служит домом для призраков войны, гораздо более холодной, чем та, о победе в которой невежественная публика думала в 1989 году, — комната, стены которой от пола до потока заставлены картотечными ящиками, стол из орудийной стали с органными педалями и телетайпной клавиатурой, увенчанный капюшоном ридера микрофишей — молчаливое сердце разведки, замершее, больше не отбивающее сигналы для номерных радиостанций за железным занавесом. Я почти ожидаю увидеть паутину по углам, почуять запах застарелого сигаретного пепла тысячи напряжённых ночей под арктическим небом в ожидании бомбардировщиков.