На моём столе лежит стопка пыльных маниловских папок. Энглтон сказал, что они интересные, прямо перед тем, как пропасть, и если это не преднамеренная подсказка, я съем свои штаны. Он скользкий старый… и я бы не удивился, если бы он имел в виду что-то значительное, чёрт бы его побрал. Но всё, что у меня есть, — это список наспех нацарапанных номеров ссылок на файлы, указатели на места хранения документов на полках в хранилище — ничего такого простого, как имена файлов, конечно, *это* было бы ценной информацией для врага. Как же это похоже на Энглтона.

Я беру первую папку и открываю её. Внутри лежит мятое, потрёпанное и много раз сложенное письмо, написанное от руки на бумаге странного формата. Я вглядываюсь в выцветшие каракули, пытаясь разобрать хоть что-то. «Господи, шеф, что за *хрень*…?» К счастью, у меня есть сканер с автоподатчиком документов. Я осторожно скормливаю хрупкие страницы компьютеру, по одной за раз, выкручивая программу на максимальное разрешение. На первой странице я получаю приличный высококонтрастный скан — есть немного ореола, похожего на бледные каракули, проступающие насквозь, будто автор пытался что-то вымарать — и увеличиваю. Сначала разбираю дату: *11 октября 1921 года*. Затем запускаю программу распознавания рукописного текста и откидываюсь на спинку стула. Через некоторое время она готова, и я могу читать.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО: S76/45

Дорогой Джон,

Прежде всего, привет из Ревеля\! Искренне надеюсь, что это письмо застанет тебя в более мягком климате, нежели эстонская осень, которая за последнюю неделю вступила в свои права по-настоящему. Передавай, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Соне.

Полагаю, ты уже получил известия по телеграфу о казни Даурского Зверя в прошлом месяце. По всем рассказам, ему устроили настолько справедливый суд, насколько красные вообще могли, и если даже десятая часть обвинений, выдвинутых против него, правдива, то я не вижу, какой у них был выбор, кроме как расстрелять его. Я уделял особое внимание сообщениям, просачивающимся из Сибири о бандах Семёнова, и Унгерн-Штернберг был, безусловно, худшим из дурной компании. Это было зверское дело, и плохой конец для совершенно плохого парня, и, возможно, нам стоит поблагодарить красных за то, что избавили нас от этого монстра.

Однако его смерть оставляет без ответа некоторые вопросы. Я решил навестить его родителей — не отца, а его мать и её мужа, Софи Шарлотту и барона Оскара фон Гойнинген-Гюне. Они живут в Ерваканте, и хотя погода ужасна — снег уже лежит толщиной в четыре фута на земле — я смог устроить визит на выходные.

Как тебе, вероятно, известно, род Унгерн-Штернбергов страдает безумием; отец барона Теодор — когда-то страстный геолог-любитель, известный своим интересом к необычным окаменелостям — и по сей день находится в санатории. Насколько я могу судить, Софи Шарлотта сильно пострадала от близости к нему, ибо он деградировал, пока они ещё были женаты; об этом трудно заводить разговор, особенно в свете печальной участи её сына, и поэтому я не стал её тревожить, а делал наблюдения косвенно.

Имение Гойнинген-Гюне — это роскошный особняк, который украсил бы любую состоятельную семью в любой стране. Зимой он предстаёт перед миром сказочным обликом, его крутые крыши и башенки мирно покоятся под снежным покрывалом, островком спокойствия посреди мрачного хвойного леса. Но это сказка из собрания братьев Гримм, а не тот бескровный и приглаженный вариант, которым пыталось воспитать нас поколение наших родителей\! Это замок немецкой аристократии, потомков тевтонских рыцарей и слуг Российской империи до недавних потрясений, лишивших их объекта верности. И это имение, урезанное в размерах благодаря декретам Рийгикогу о земельной реформе и правах крестьян на плоды своего труда.

Мы с Евгенией гостили у Гойнинген-Гюне в прошлые выходные, якобы для того, чтобы написать хвалебную статью для *Guardian* о справедливом урегулировании в уезде Рапла, который не видел столько волнений и преследований бывших правителей, как другие районы: я распустил слух, что мы также хотели бы посмотреть окрестности и поговорить с некоторыми местными помещиками о недавних переменах. Статус *Guardian* как английской газеты перевешивает её политическую репутацию в глубинке: у меня не было недостатка в корреспондентах, в основном из разряда «Возмущённый из Колчестера», столь знакомых нам по письмам в редакцию.

В воскресенье днём, после обязательного утреннего посещения часовни — очень лютеранской в той манере, что свойственна балтийским территориям, с мрачной *пляской смерти* и резной черепной геральдикой над голыми деревянными скамьями, и нужно ли добавлять, неотапливаемой даже зимой? — у меня появилась возможность поболтать с бароном, и после двух-трёх рюмок шнапса всплыла тема Блудного Сына.

«Он всегда был для меня разочарованием, а для своей матери — испытанием, — изрёк Оскар Гойнинген-Гюне. — Этот последний позор — лишь последняя капля… к счастью, последняя — на костре его порочности». В этот момент он глубоко вздохнул. «Я пытался вбить в него здравый смысл, когда он был молод, знаешь ли. Но он всегда был диким. Пошёл в отца, а потом было это помешательство на шаманизме, как та бессмысленная чушь, которой Теодор донимал мою жену до того, как она с ним развелась».

«Чушь?» — спросил я, копая глубже. Я намекнул, косвенно, что меня просили подготовить колонку о его приёмном сыне, но я отказался из уважения к недавно понесённой утрате.

Оскар фыркнул. «Не мой сын, — с холодной решимостью сказал он, — не сделал бы того, что сделал этот *зверь*. Он писал нам письма, знаешь ли, хвастался этим\! Казнил пленных четвертованием — привязывал их конечности к упругим молодым деревьям. Массовые повешения, закалывания, расстрелы. Говорил, что выложит дорогу на Москву комиссарами и евреями, посаженными на кол через каждые пару ярдов — небесам известно, я сам не жалую жидов, но он поклялся убить их всех, очистить Россию и восстановить крепостное право. Можешь в это поверить? И была другая, тёмная муть. Совершенно отвратительно».

Я спросил, что он сделал с письмами.

«Я их сжёг\! — возмущённо сказал он. — Все, кроме пары, которые Софи отказалась мне отдать. У меня не хватило духу лишить её… ну. Воспоминаний». Он погрузился в угрюмое молчание на несколько минут, но встряхнулся с помощью свежего стакана. «Были ещё окаменелости его отца, знаешь ли. Думаю, именно тогда началось загнивание».

«Окаменелости?» — спросил я.

«Странные штуки, никогда ничего подобного не видел. Думаю, Софи оставила их в комнате мальчика. Он играл с ними, когда был малышом, знаешь ли. Я заставал его, смотрящим на эти штуки. Думал, он вырастет геологом, как его папаша, что было бы не так уж плохо по сравнению с тем, кем он стал».

Зная о твоих интересах и узнав, что его мать на самом деле сохранила комнату Блудного Сына — нетронутой\! Словно ожидая возвращения сына\! — я воспользовался возможностью заглянуть внутрь в надежде получить некоторое представление о его характере.

(ПРИЛОЖЕНИЕ: 8 выцветших чёрно-белых фотографий неправильных кусков камня, расколотых по плоскостям излома. Большинство кусков, по-видимому, сланец, хотя трудно сказать наверняка. Окаменелости напоминают некоторые другие образцы, указанные под кодовым названием: ANNING BLUE SKULL.)

Думаю, мы и раньше видели подобные экземпляры, не так ли? «В те дни по Земле ходили великаны…»

Я наведу косвенные справки, чтобы выяснить, возможно ли приобрести коллекцию окаменелостей детства Романа фон Унгерн-Штернберга для нации и (если возможно) коллекцию писем его матери. Я также попытаюсь организовать повторный визит, хотя сейчас это вряд ли возможно до весенней оттепели. (Шато Гойнинген-Гюне довольно изолировано, и в хорошем обществе зимой не путешествуют: преждевременный визит привлёк бы нежелательное внимание.) А пока я буду зимовать в Ревеле и использую свободное время, чтобы дальше исследовать дело Кровавого Белого Барона и тайну, которую он обнаружил во дворце Богдо-хана.

Твой преданный друг,

Артур Рэнсом

— --

ЖЕНЩИНА, НАЗЫВАЮЩАЯ СЕБЯ КЭССИ МЭЙ, ТЕРПЕЛИВО ЖДЁТ, сидя на табурете без спинки за античным кассовым аппаратом в магазине Джорджа Дауэра и наблюдая за владельцем, который занят в мастерской за занавеской из бусин (которую она отодвинула, чтобы обеспечить себе хороший обзор).

Задняя часть магазина не такая, как она ожидала. Она бывала в мастерских мастеров музыкальных инструментов раньше, нюхала клей и свежеструганное дерево, воск и лак. Она также знакома с другими музыкальными специальностями, с генераторами сигналов и коммутационными панелями, усилителями и фильтрами, гулом и горячим металлическим запахом перегруженных усилителей. Мастерская Дауэра не похожа ни на одну из них. В ней есть некоторые черты ювелирной мастерской или часовой ремонтной — но она не совсем похожа ни на одну из них. Сейчас лето, но воздух нехарактерно холоден, и не от кондиционера: он спёртый, и есть слабый запах склепа, будто что-то умерло под половицами.

Дауэр надел пару белых хлопчатобумажных перчаток реставратора и повесил на шею диктофон. Он держит скрипку цвета слоновой кости на расстоянии вытянутой руки, будто не хочет держать её слишком близко, бормоча в микрофон: «Толщина обечайки С варьируется от 3,2 до 5,5 миллиметра; как и в случае с правым нижним изгибом, этот материал, по-видимому, является пластичным и жёстким, хотя при рассмотрении с 6-кратным увеличением видна характерная губчатая структура энхондрального окостенения…» Он сглатывает, словно его тошнит — и не зря. (Инструмент действительно сделан из кости, обработанной и модифицированной, чтобы придать ей жёсткость и резонанс, схожие с горным клёном. Обработки, изменяющие материал таким образом, применяются, пока его донор ещё жив, и причиняют мучительную боль.) Вглядываясь в фиброоптический зонд, конец которого вставлен в одно из эфов скрипки: «Верхний блок, по-видимому, вырезан из тела и малого рога *os hyoideum*; большой рог оторван способом, обычно указывающим на смерть от удушения…»

Дауэр, возможно, подозревает, но женщина знает, что материалы, использованные для создания этого инструмента, были извлечены из тел не менее двенадцати невинных, чья преждевременная смерть считалась необходимой частью процесса. Прежде чем стать узкоспециализированным мастером инструментов, Дауэр учился на хирурга. Он чувствителен, обучен видеть то, что лежит перед глазами: большинство людей не распознали бы истинный ужас инструмента, увидев лишь белую скрипку. Поэтому женщина пришла сюда, сверившись с файлами в поисках списка подходящих экспертов.

После почти трёх часов Дауэр выдыхается, но его работа почти закончена. Женщина теперь смотрит на часы с растущим беспокойством. Наконец, наконец, он убирает смычок в углубление и закрывает крышку футляра, защёлкивая замки. Он отступает и педантично стягивает перчатки, затем бросает их в мусорное ведро, стараясь не касаться их заражённой внешней поверхности голой кожей. Наконец он выключает диктофон. «Я закончил», — ровно говорит он.

Женщина встаёт, разглаживает складки на юбке и кивает. «Ваш письменный отчёт», — говорит она.

«Я напишу его после того, как пообедаю. Вы сможете забрать его после четырёх, сегодня днём…»

Она качает головой. «Я не вернусь». Засунув руку в сумку, она достаёт ещё один конверт. «Распечатайте одну копию вашего отчёта — и не больше — и положите её в этот конверт. Затем запечатайте его и отправьте по почте». На конверте нет адреса. «После того как вы это сделаете, вы должны уничтожить свои записи. Стереть файлы в текстовом процессоре, сжечь ленты, что угодно. Вы будете нести ответственность, если ваш отчёт просочится».

«Но там нет…» — он берёт конверт. «Вы уверены?»

«Если вы отправите этот конверт по почте, утром содержимое будет у меня на столе», — говорит она ему, глядя на него бледно-зелёными глазами, беспокойными, как штормовой прилив.

«Я не хочу больше никогда видеть эту штуку», — говорит он ей.

«И не увидите».

«Но вы хотите знать, как делать *ещё*…»

«Нет». Её лицо гладкое, как гипс, словно любой намёк на человеческие эмоции может расколоть поверхность её глазури. «Я хочу доказать моему начальству, что цена слишком высока».

«Разве это не очевидно?»

«Не учитывая масштаб угрозы, с которой мы столкнулись. Требуются отчаянные меры; я просто считаю, что эта — *слишком* отчаянная. До свидания, мистер Дауэр. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся».

— --

НАЗАД В ОФИС:

*Фотография первая:*

Большой кусок сланца, лежащий на столе рядом с деревянной мерной линейкой. Согласно линейке, он двадцать дюймов в высоту и (можно вывести с помощью линейки) восемнадцать дюймов в ширину. Расколотый по плоскости, он обнаруживает хорошо сохранившуюся окаменелость того, что кажется морской звездой класса Asteroidea.

При ближайшем рассмотрении с окаменелостью что-то не так. Хотя она обладает характерной пятилучевой симметрией, каждый кончик щупальца выглядит тупым, как будто обрубленным. Более того, тело не показывает признаков радиальной сегментации — оно цельное, создавая эффект, более похожий на поперечное сечение плода окры, или, возможно, гигантской иглокожей — морского огурца.

*Фотография вторая:*

Ещё один большой обломок камня, на этот раз обнажающий частично расчленённую и окаменевшую конечность молодого СИНЕГО АИДА…

*Фотография третья:*

Она в куче, которую Боб только что сбросил на пол.

Я тру глаза и тихо рычу: «Да пошло оно всё в жопу\!» Искушение начать прыгать вверх-вниз и кричать почти непреодолимо, но мой кабинет через гипсокартонную перегородку граничит с кабинетом одного легко отвлекаемого компьютерно-фобного руководителя проекта, и в прошлый раз, когда я пробил стену кулаком, он заставил меня прийти и расставить все его стикеры с диаграммами Ганта в правильном порядке под угрозой отправки на курсы по критическому анализу путей. Что крайне несправедливо, на мой взгляд — если линии на диаграммах Роскилла не сходятся, всё, что происходит, — проект выходит за рамки бюджета: никто не будет съеден или не сойдёт с ума (если только Аудиторы не решат вмешаться) — но с ним не поспоришь: бывший военный лётчик, думает, что управляет страной.