Проходили дни, месяцы, годы. В доме мастера Лазаря все рождались и рождались сыновья и дочери: Марфа и Мария соревновались между собой, кто родит больше детей. Их муж сражался в мастерской с сосной, дубом и кипарисом и побеждал их, заставляя стать орудиями человека. Иногда он сражался в поле с ветрами, кротами и крапивой, вечером возвращался измученный и садился во дворе, женщины мыли ему ноги до бедер, разводили огонь, накрывали на стол и принимали его в свои объятия. Трудясь с древесиной, он освобождал заключенные в ней колыбели, трудясь на земле, освобождал заключенные в ней виноград и зерно, трудясь с женщинами, освобождал заключенного в них Бога.

«Какое это счастье! – думал Иисус. – Какое глубокое соответствие тела и души, человека и земли!»

А Марфа и Мария простирали руки, желая убедиться на ощупь, действительно ли существует их радость, наслаждение – муж, которого они любят, и дети, которые рождены ими и похожи на него. Это счастье казалось им слишком большим и повергало их в трепет. А однажды ночью Марии приснился страшный сон. Она встала, вышла во двор и увидела там Иисуса, который совершил омовение и теперь блаженно сидел, опустив руки на землю. Мария подошла к нему и уселась рядом.

– Учитель, – тихо спросила она, – что такое сновидения, из чего они созданы? Кто посылает их?

– Это и не ангелы и не демоны, – ответил Иисус. – Когда Люцифер восстал против Бога, сновидения в нерешительности колебались между демонами и ангелами, и тогда Бог низвергнул их в преисподнюю сна… Почему ты спрашиваешь? Что тебе приснилось, Мария?

Но Мария зарыдала и не стала отвечать. Иисус погладил ее руку.

– Пока ты держишь это внутри, Мария, оно гложет тебя. Извлеки его на свет, и оно исчезнет!

Мария попыталась было заговорить, но у нее перехватило дыхание. Иисус приласкал ее, и она собралась с духом.

– Всю ночь напролет светила полная луна, и я не могла уснуть. Но под утро сон, должно быть, пришел ко мне. Я увидела птицу. Нет, это была не птица, у нее было шесть огненных крыльев: должно быть, это был один из серафимов, которые стоят вкруг престола Божьего… Он прилетел, стал кружить вокруг меня, а затем вдруг бросился, охватил крыльями мою голову,… приставил клюв к моему уху и заговорил… О, Учитель, припадаю к стопам твоим – он велел мне молчать.

– Смелее, Мария, разве я не с тобой? Чего же ты боишься? Он заговорил с тобой. И что он сказал?

– Что все это, Учитель…

У нее снова перехватило дыхание. Она прильнула к коленям Иисуса и крепко обхватила их.

– «Что все это»… Что, Мария, любимая?

– Сон… – прошептала она и зарыдала.

Иисус встрепенулся.

– Сон?

– Да, Учитель, все это сон…

– Что значит «все»?

– Ты, я, Марфа, объятия по ночам, дети… Все, все обман. Все это сотворило Искушение, дабы ввести в соблазн. Все это оно сотворило из сна, смерти и воздуха… Помоги, Учитель!

Она соскользнула наземь, затрепетала на мгновение и замерла. Прибежала Марфа, натерла ей виски розовым уксусом и привела в чувство. Мария открыла глаза, увидела Иисуса и ухватилась за него.

– Она шевелит губами, Учитель, – сказала Марфа. – Наклонись, она хочет что-то сказать тебе.

Иисус наклонился, приподнял Марии голову, и она стала что-то говорить, шевеля губами…

– Что ты сказала, дорогая Мария? Я не расслышал.

Мария собралась с силами и прошептала:

– А тебя… Тебя, Учитель…

– А меня?.. Говори!

– Тебя распяли! – сказала Мария и снова упала в обморок.

Марию уложили на постель, Марфа осталась с ней, а Иисус открыл дверь и отправился в поле. Он задыхался. Сзади послышались шаги. Он обернулся и увидел арапчонка.

– Чего тебе? – гневно крикнул Иисус. – Я хочу побыть один.

– Не хочу оставлять тебя одного, Иисусе Назарей, – ответил арапчонок, и глаза его заблестели. – Тяжела эта минута. Ты можешь потерять рассудок.

– Это то, что мне и нужно, – потерять рассудок. Бывают минуты, когда рассудок – будь он проклят! – мешает мне видеть.

Арапчонок засмеялся.

– Ты что – женщина? Веришь в сновидения? Пусть себе плачут – на то они и женщины. Не в силах вынести большой радости, потому и плачут. Нам же это по силам. Или не по силам?

– По силам. Замолчи!

Они быстро шли вперед. Поднялись на зеленый холм. Среди зелени виднелись анемоны и желтые маргаритки. Земля пахла тимьяном. Между маслинами Иисус разглядел свой дом. Дым спокойно поднимался над крышей. На сердце у Иисуса стало легче. Женщины, должно быть, пришли в себя. «Теперь они уселись у очага и развели огонь», – подумал он.

– Пошли обратно, – сказал он арапчонку. – И попридержи язык: они женщины, пожалей их.

Прошло несколько дней. Как-то вечером мимо проходил странного вида слегка захмелевший путник. Была суббота, Иисус не работал и сидел на пороге дома с самым младшим сыном и самой младшей дочерью и играл с ними. С утра прошел дождь, после полудня погода установилась, и теперь редкие облака вишневого цвета плыли на запад, а небо между ними было сочно-зеленым, как трава на лугу. Пара голубей ворковала на чердаке. Рядом с ним сидела Мария, с тяжелой, обвислой грудью.

Путник остановился, искоса взглянул на Иисуса и засмеялся.

– Эх, мастер Лазарь, – сказал он заплетающимся языком. – Эх, мастер Лазарь, хорошо тебе живется! Годы проходят мимо твоего дома и уходят прочь, а ты все сидишь, как сидел некогда праотец Иаков со своими двумя женами – Лией и Рахилью. Так вот и ты сидишь со своими двумя женами – Марией и Марфой. Одна, как я слышал, печется о доме, другая – о тебе, а ты – обо всем: о дереве, о земле и о женщинах, а еще – о Боге. Да выйди же ты, наконец, высунь нос за дверь, приставь ладонь к глазам и посмотри, что творится на белом свете… Ты слышал о Пилате, о Понтии Пилате – да горит он огнем?!

Иисус, который между тем узнал подвыпившего путника, улыбнулся:

– Добро пожаловать, Симон Киренянин, человече Божий и винный! Возьми скамью и присаживайся. Марфа, чашу вина старому другу!

Путник присел на скамью, взял обеими руками чашу.

– Все знают меня, – сказал он с гордостью. – Все паломники побывали в моей таверне – должно быть, и ты побывал там, мастер Лазарь. Но ты не уходи в сторону. Я спрашиваю: ты слышал о Пилате, о Понтии Пилате? Видел его когда-нибудь?

Арапчонок вышел из дому, прислонился к дверному косяку и стал слушать.

– Словно в тумане, – ответил Иисус, пытаясь вспомнить. – Словно в расплывчатом тумане припоминаю что-то. Пара холодных глаз пепельного цвета, напоминающих соколиные перья, презрительный смех и золотой перстень. Ничего больше не помню. А еще серебряный таз, который приносили ему, чтобы мыть руки. Ничего больше. Это было как во сне, как иней в мыслях – взошло солнце, и он исчез. Но теперь, когда ты напомнил, Киренянин, я припоминаю: он изрядно мучил меня во сне.

– Будь он проклят! Я слышал, что для Бога сон имеет больше веса, чем свершающаяся среди бела дня действительность. Так вот, Бог покарал Пилата: его распяли!

– Распяли! – воскликнул Иисус.

– Чего ты ввстревожился? Так ему и надо! Вчера на заре его обнаружили распятым. Он, видишь ли, потерял рассудок. Глаз не мог сомкнуть, все поднимался с постели, брал таз, всю ночь напролет мыл руки и кричал: «Я мою, умываю руки! Я не виновен!» Но кровь никак не сходила с его рук, он снова набирал воду и снова принимался за умывание… Выйдя из дворца, он бродил по Голгофе, не в силах обрести покоя… С ним было двое верных слуг – мавров, которым он приказывал каждый вечер: «Возьмите плеть и стегайте меня!» Он собирал тернии, делал из них венки и затягивал их у себя на голове, так что кровь хлестала.

– Припоминаю… Припоминаю… Припоминаю… – шептал Иисус, время от времени бросая украдкой взгляд на арапчонка, который слушал, прислонившись к косяку.

– А затем он ударился в пьянство, стал шататься по тавернам, заглядывал и ко мне, напивался, становился петухом, становился свиньей… Жена его стала испытывать к нему отвращение и оставила его, а затем пришел приказ из Рима и его схватили… Ты слышишь, мастер Лазарь? Что это ты вздыхаешь?

Иисус опустил голову, уставился взглядом в землю и не отвечал. Арапчонок снова наполнил чашу Симону Киренянину.

– Замолчи, – тихо шепнул он ему на ухо. – Уходи!

Но Симон разозлился.

– Чего это мне молчать? Короче, чтобы не тратить лишних слов: вчера на заре твоего прекрасного Пилата обнаружили распятым на Голгофе!

Иисус вдруг почувствовал режущую боль в сердце, словно его кололи там копьем. Четыре голубые отметины на его руках и ногах набухли и побагровели.

Мария увидела, как он побледнел, подошла к нему и стала гладить колени.

– Ты устал, любимый, – сказала она. – Пойдем в дом, приляг.

Солнце уже закатилось. В воздухе стояла прохлада. Арапчонок схватил за руку Симона, который совсем уже захмелел, устал от собственной болтовни и начал было засыпать, дал ему пинка, поднял на ноги и потащил прочь из селения.

– Ты сболтнул лишнего. Уходи! – гневным голосом сказал арапчонок, указывая на дорогу к Иерусалиму.

Встревоженный арапчонок возвратился домой. Иисус лежал на верстаке, уставившись в потолочное окно. Марфа готовила ужин, а Мария кормила грудью недавно появившегося на свет младенца и молча смотрела на мужа. Вошел арапчонок. Глаза его сверкали от гнева.

– Ушел. Он совсем захмелел, не соображает, что говорит.

Иисус повернулся и встревоженно посмотрел на арапчонка, закусив губы, чтобы те невзначай не заговорили.

Он снова взглянул на арапчонка, словно прося помощи, но тот приложил палец к губам и сказал с улыбкой:

– Спи. Спи…

Иисус закрыл глаза, губы его разжались, складки на лбу разошлись. Он уснул. А рано утром на следующий день он проснулся с чувством радости и облегчения, словно спасшись от смертельной опасности. Арапчонок тоже проснулся и, молча посмеиваясь, убирал мастрскую.

– Что ты смеешься, арапчонок? – спросил Иисус, прищурив глаз.

– Люди вызывают у меня смех, Иисусе Назарей, – ответил тот тихо, чтобы не слышали женщины. – Что за ужасы являются ежеминутно в ваших мыслях! Справа – пропасть, слева – пропасть, позади – пропасть, и только впереди – натянутая над хаосом веревка!

– Какое-то мгновение, – тоже посмеиваясь, сказал Иисус, – мой разум раскачивался на этой, как ты говоришь, веревке и чуть было не свалился в хаос. Но я спасся!

Вошли женщины, разговор перешел на другое, загорелся огонь в очаге, день начался. Во двор ворвалась целая орава детишек и стала играть в жмурки.

– Мария, сколько у нас детей? – спросил, засмеявшись, Иисус. – Марфа, двор уже битком набит, нужно или расширять дом, или перестать плодиться.

– Расширим дом, – ответила Марфа.

– Скоро они уже будут карабкаться во дворе по стенам и по деревьям, словно белки. Мы объявили войну смерти, Мария. Да будет же благословенно женское чрево, словно чрево рыбы, наполненное икринками, каждая из которых станет человеком! Смерти не одолеть нас.

– Смерти не одолеть нас, любимый, только бы с тобой ничего не случилось, – ответила Мария.

Иисус был в приподнятом настроении, ему захотелось подразнить ее. Да и вообще Мария, которая стояла перед ним и причесывалась, не успев как следует проснуться, очень уж нравилась ему в то утро.

– Мария, неужели ты никогда не задумывалась о смерти, не просила милости у Бога, неужели тебя не тревожит, что будет с тобой в ином мире? – спросил он.

Мария тряхнула длинными волосами и засмеялась.

– Это мужские заботы, – сказала она. – Нет, я не прошу милости у Бога, я – женщина и прошу милости у мужчины. Я не собираюсь стучаться во врата Божьи, вымаливая вечные радости в Раю. Любимый мужчина в моих объятиях, и другого Рая мне не нужно. А вечные радости – для мужчин.

– Вечные радости для мужчин? – повторил Иисус, лаская обнаженное плечо Марии. – Тесен круг земной, милая супруга. Разве можно замкнуться в нем, не помышляя ни о каком выходе?

– Только пребывая в установленных пределах, счастлива женщина, и тебе это известно, Учитель, ибо женщина – сосуд, а не источник.

Во двор вбежала Марфа.

– Какой-то человек ищет наш дом. Он направляется сюда. Тучный, приземистый, горбатый, голова гладкая, как яйцо. Катится к нам, семеня на своих ножках.

Вошел запыхавшийся арапчонок.

– Не нравится мне его лицо, лучше запру дверь. А то еще и этот заявится, чтобы перевернуть все вверх дном.

Иисус недовольно глянул на арапчонка.

– Чего это ты испугался? Кто он такой, чтобы его бояться? Открой дверь!

Арапчонок прищурил глаз и тихо сказал:

– Прогони его!

– Почему? Кто это?

– Прогони его. Не задавай вопросов, – сказал арапчонок.

Иисус разозлился:

– Я что – не свободен? Что хочу, то и делаю. Открой дверь!

Между тем на дороге послышались шаги. Они остановились, и раздался стук в ворота.

– Кто там? – спросил Иисус, поспешно выходя во двор.

– Посланник Божий! Откройте! – ответил высокий надломленный голос.

Ворота распахнулись. На пороге стоял приземистый, лысый, еще молодой горбун. Глаза его сверкали огнем. Обе женщины, прибежавшие было глянуть на пришельца, отпрянули.

– Радуйтесь и ликуйте, братья! – сказал пришелец, раскрыв объятия. – Я несу вам Благую Весть!

Иисус смотрел на пришельца, пытаясь вспомнить, где же он видел его. Холодная дрожь пробежала по его телу.

– Кто ты? Кажется, мы где-то встречались. Не во дворце ли Каиафы? Или во время какого-то распинания?

Забившийся в угол двора арапчонок хихикнул:

– Да ведь это же Савл. Кровожадный Савл!

– Был когда-то, но теперь я больше не кровожадный Савл. Свет истины озарил меня, и теперь я – Павел. Да славится имя Господне, я обрел спасение и теперь иду спасать мир. Не Иудею да Палестину, но весь мир. Я должен нести Благую Весть за моря, в дальние страны: ей нужен широкий простор. Нечего качать головой, улыбаться и посмеиваться надо мной, мастер Лазарь, – я спасу его!

– Я пришел оттуда, куда ты идешь, добрый молодец, – ответил Иисус. – Когда я был молод, как ты, помнится, я тоже отправился было спасать мир, ибо разве не это и значит – быть молодым? Желать спасти мир! Я странствовал всюду, босой, в рубище, опоясавшись поясом с гвоздями, как древние пророки, и восклицал: «Любовь! Любовь!» И еще много такого, о чем вспоминать сейчас не хочется. Меня забрасывали гнилыми овощами, давали отведать дубья и чуть было не распяли. То же самое придется испытать и тебе, добрый молодец!

Он разошелся, забыл, что изображает мастера Лазаря, и раскрыл пришельцу свою тайну.

Арапчонок испугался и вмешался в разговор, чтобы перевести его на другое:

– Не разговаривай с ним, хозяин. Мне нужно сказать ему кое-что, дай-ка я поговорю с ним.

И он обратился к пришельцу:

– Не ты ли тот окаянный, кто преступно – преступно! – убил Марию из Магдалы? Руки твои в крови. Убирайся прочь из нашего честного дома!

– Ты? Ты? – в ужасе спросил Иисус.

– Я, – с глубоким вздохом ответил Павел. – А теперь я бью себя в грудь, рву на себе одежды и восклицаю: «Я согрешил! Согрешил!» Мне дано было предписание убивать всякого, кто преступит Закон Моисеев. Я убил всех, кого мог, и уже возвращался в Дамаск, и вдруг молния низверглась нежданно с неба и повергла меня наземь. Я ослеп от яркого света и не видел ничего, когда над главой моей прозвучал голос, исполненный упрека: «Савл, Савл, что ты преследуешь меня? Что я тебе сделал?» «Кто ты, Господи?» – воскликнул я. «Я – Иисус, которого ты преследуешь. Встань и иди в Дамаск, и сказано будет тебе верными мне, что тебе надобно делать». В страхе вскочил я с земли, глаза мои были открыты, но ничего я не видел. Люди же, шедшие со мной, взяли меня за руку и повели в Дамаск. В лачугу, где остановился я на ночлег, пришел один из учеников Иисуса по имени Ананий – да будет он благословен! – возложил руку на главу мою и взмолился: «Дай ему зрение, Христос, дабы обошел он всю вселенную, возвещая Благую Весть!» И едва сказал он это, как пелена спала с глаз моих, я прозрел и принял крещение. Я крестился и стал Павлом. Апостолом Народов, провозглашающим Благую Весть на земле и на море.

Чего это ты уставился на меня? Чего это ты так всполошился, мастер Лазарь?

Иисус ходил туда-сюда по двору, стиснув руки в кулаки. Пена выступила у него на губах. Он видел побледневших женщин, стоявших в углу, видел плачущих детей, прильнувших к матерям.

– Уходите! – велел им Иисус. – Оставьте нас одних!

Взволнованный арапчонок подошел к нему, желая что-то сказать, но Иисус гневно отстранил его:

– Разве я не свободен? С меня довольно! Я буду говорить!

Он повернулся к Павлу.

– Какую еще Благую Весть? – глухо спросил Иисус с дрожью в голосе.

– Иисус Назарей – ты, наверное, слышал о нем – не был сыном Иосифа и Марии. Он был Сыном Божьим, снизошедшим на землю во плоти человеческой, дабы спасти человека, а преступные священники и фарисеи схватили его, отвели к Пилату и распяли. Но на третий день он воскрес и вознесся на небеса. Смерть побеждена, братья, грехи прощены, распахнулись врата Рая!

– И ты видел воскресшего Иисуса Назарея? – глухо спросил Иисус. – Своими глазами ты его видел? Как он выглядел?

– Молния. Молния, изрекавшая речи.

– Ты лжешь!

– Его видели ученики. После распятия они собрались в горнице какого-то дома, закрыли двери, а он вдруг явился, стал перед ними и сказал: «Мир вам!» Все увидели его и изумились. Фома было не поверил, прикоснулся пальцем к его ранам, а затем угостил его рыбой…

– Ложь!

Но Павел уже разошелся, напрягся всем своим сгорбленным телом, глаза его сверкали.

– Он родился не от мужа, а мать его была девой. Ангел Гавриил спустился с неба и сказал ей: «Радуйся, Мария!» – и слово это упало семенем во чрево ее. Так он появился на свет.

– Ложь! Ложь!

Павел оторопел. Арапчонок встал и запер ворота на засов. Соседи услышали их голоса, приоткрыли двери и стали прислушиваться, а обе женщины, испугавшись, вышли было во двор, но арапчонок вернул их обратно в дом. Иисус пришел в ярость, не в силах больше совладать со своим сердцем. Он подошел к Павлу, схватил его за плечо, встряхнул и крикнул:

– Ложь! Ложь! Это я – Иисус Назарей. Я не был распят, не воскресал, я Сын Марии и плотника Иосифа из Назарета. Я не Сын Божий, а Сын Человеческий, как и все. Что за богохульство! Что за бесстыдная ложь! И этой ложью ты вознамерился спасти мир, нечестивец?!

– Ты? Ты? – пролепетал сбитый с толку Павел.

Пока мастер Лазарь говорил с пеной у рта, Павел успел разглядеть у него на руках и на ногах голубые пятна, похожие на следы от гвоздей, и рану на груди у сердца.

– Что это ты высматриваешь? – крикнул Иисус. – Что уставился на мои руки и ноги? Знаками, которые ты видишь, отметил меня во сне Бог – Бог или Искушение, до сих пор не могу понять этого. Мне приснилось, будто меня распяли и я терпел мучения, но затем я закричал и проснулся. И успокоился. То, что мне надлежало выстрадать наяву, я выстрадал во сне и обрел спасение!

– Молчи! Молчи! – прошептал Павел, схватившись руками за голову, словно боясь, как бы та не раскололась. – Молчи!

Но разве Иисус мог молчать?! Слова годами накапливались у него на сердце, и вот теперь сердце его распахнулось, и они хлынули наружу. Арапчонок повис у него на руке, говоря: «Молчи! Молчи!» – но Иисус резким движением отшвырнул его на землю и повернулся к Павлу.

– Да, да, я скажу все, что накипело на сердце! То, что надлежало выстрадать наяву, я выстрадал во сне, обрел спасение и пришел в эту деревеньку с другим именем, с другим телом, чтобы жить человеческой жизнью – есть, пить, трудиться, производить на свет детей. Отбушевали великие пожары, и я тоже стал тихим, ласковым огоньком и уютно устроился в очаге, где жена моя стряпает еду для наших детей. Я отправился завоевывать мир, но бросил якорь в этой тихой пристани. Так было, и я о том не жалею. Да, я Сын Человеческий, а не Сын Божий, и нечего ходить по миру, провозглашая ложь, потому что я встану и закричу во весь голос правду!

Но тут уже распалился и Павел.

– Закрой свои бесстыжие уста! – закричал он, набросившись на Иисуса. – Замолчи, чтобы эти люди не услышали тебя и не впали в отчаяние: среди гнили, беззакония и убожества мира сего Иисус Распятый и Иисус Воскресший был единственным достойным утешением для честного и униженного человека. Ложь это или правда – какое мне дело? Достаточно, что мир будет спасен!

– Лучше пусть правда погубит мир, чем ложь спасет его, ибо в глубине такого спасения пребывает великий Червь – Сатана.

– Что есть правда? Что есть ложь? Правда есть то, что окрыляет человека, что созидает великие дела и великие души и поднимает нас от земли на высоту еще одного человеческого роста, а ложь есть то, что подрезает человеку крылья.

– Да уймешься ли ты, наконец, сыне Сатаны? Твои крылья такие же, как крылья Люцифера.

– Я не буду молчать. Мне дела нет до того, что есть правда и что есть ложь, видел я его или нет, распяли его или нет. Упорством, страстью, верой создаю я правду: я не стремлюсь отыскать ее – я созидаю ее. Я созидаю ее в рост выше человеческого и тем самым возвеличиваю человека.

Необходимо – слышишь, крайне необходимо! – чтобы тебя распяли ради спасения мира, и я предам тебя распятию, желаешь ли ты того или нет! Необходимо, чтобы ты воскрес, и я заставлю тебя воскреснуть, желаешь ли ты того или нет. А ты сиди себе здесь, в этой деревеньке, мастеря колыбели, квашни да детей. Я создам – так и знай! – из воздуха создам твой облик, твое тело, терновый венец, гвозди, твою кровь, ибо все это стало уже орудиями спасения и обойтись без этого нельзя. Бесчисленное множество глаз всюду, до самых отдаленных краев земли, будут взирать ввысь, чтобы увидеть тебя распятым в воздухе. Они будут плакать, и слезы эти будут очищать души от всех грехов. Но на третий день я сотворю твое воскресение, ибо без воскресения нет спасения. Последний и самый страшный враг – это смерть, и я повергну ее. Как? Воскресив тебя, Иисусе, Сыне Божий, Мессия!

– Это неправда! Я приду и крикну: «Меня не распяли! Я не воскрес! Я не Бог!» Почему ты смеешься?

– Кричи себе, пока не надоест! Я не боюсь тебя, более того: я больше не нуждаюсь в тебе! Запущенное тобой колесо пришло в движение – разве может кто остановить его? Правда, на какое-то мгновение, когда ты говорил, у меня возникло желание броситься и задушить тебя, чтобы ты случайно не разболтал, кто ты, а несчастные люди не увидели, что тебя не распяли. Но я тут же успокоился: что толку от твоего крика? Верующие в тебя сами же схватят тебя, возведут на костер за богохульство и сожгут!

– Я сказал только одно слово, принес только одну весть: «Любовь». «Любовь» – и ничего больше.

– Ты сказал: «Любовь» – и разбудил всех ангелов и демонов, спавших в глубине человека: это вовсе не такое простое и тихое слово, как тебе кажется. Оно содержит в себе много крови, множество повергнутых ратей и горящих городов. Кровь и слезы потекут реками, лик земной преобразится. Теперь можешь сколько угодно драть себе глотку и вопить: «Я не хотел говорить вам этого, не это есть любовь, не убивайте друг друга, все мы братья, остановитесь!» Разве их теперь остановишь, несчастный?! Дело сделано!

– Ты смеешься, как демон.

– Я смеюсь, как апостол. Я стану твоим апостолом, желаешь ли ты того или нет. Я создам тебя, твое житие, твое учение, твое распятие и твое воскресение, как сам того пожелаю. И породил тебя не Иосиф, плотник из Назарета, а я породил тебя – Павел, писец из Тарса Киликийского.

– Я не желаю этого! Не желаю!

– А кто тебя спрашивает? Я в твоем позволении не нуждаюсь. Чего ты путаешься в мои дела?

Иисус сидел, скорчившись, на стоявшем во дворе помосте, в отчаянии зажав голову между колен. Как ему бороться с этим демоном?

– Разве ты способен спасти мир, мастер Лазарь? – презрительно спросил Павел, стоя над поникшим Иисусом. – Разве ты способен дать ему высокий пример для подражания, чтобы превзойти собственное естество, чтобы окрылить душу свою? Меня будут слушать люди, если пожелают своего спасения, – меня!

Он огляделся вокруг. Двор был пуст, арапчонок свернулся калачиком в углу, вращая блестящими белыми глазами и завывая, словно посаженная на цепь овчарка. Женщины скрылись, соседи ушли. Но этот просторный двор показался Павлу просторной площадью, полной народа. Он топнул ногой, поднялся на подмостки и принялся возглашать невидимой толпе:

– Поднимите глаза, братья, и воззрите: по одну сторону здесь мастер Лазарь, по другую – я, служитель Христа. Выбирайте! Если вы пойдете с ним, с мастером Лазарем, то будете влачить жалкое существование, словно скотина, вращающая колесо колодца, будете жить и умирать, как живут и умирают овцы, оставляя по себе клок шерсти, жалкое блеяние и множество нечистот. Если же вы пойдете со мной – с тем, кто провозглашает любовь, борьбу, войну – вместе мы завоюем весь мир! Выбирайте: по одну сторону – Христос, Сын Божий, спасение мира, по другую – мастер Лазарь!

Он зажегся, обвел своими круглыми орлиными глазами невидимую толпу, кровь вскипела в его жилах, двор рухнул в бездну, арапчонок и мастер Лазарь исчезли. В воздухе раздался голос:

– Апостол Народов, великая душа, созидающая из крови и слез своих ложь, а из нее – правду, иди вперед, веди нас! Куда нам идти?

Павел раскрыл объятия, принимая в них людей, и воскликнул:

– До пределов, доступных взору человеческому, и еще далее – до пределов, доступных сердцу человеческому! Мир велик – слава тебе, Боже! За землей Израиля находятся Египет, Сирия, Финикия, Восток, Греция, с ее великими островами – Кипром, Родосом, Критом. Дальше – Рим, еще дальше – варвары с длинными русыми косами и двойными секирам… Как прекрасно отправиться в путь рано поутру, когда горный или морской ветер бьет в лицо, сжимая в руках Крест, чтобы водрузить его между камней и в сердцах человеческих, и овладеть миром! Как прекрасно, что нас будут преследовать, подвергать ударам, бросать в каменные колодцы и убивать ради Христа!

Он пришел в себя, успокоился, невидимая толпа растаяла в воздухе. Он повернулся и увидел Иисуса, который теперь слушал его, испуганно прижавшись спиной к стене.

– Ради Христа – не тебя, мастер Лазарь, но истинного, моего!

Иисус не мог больше сдерживаться и зарыдал.

Арапчонок подошел к нему и тихо спросил:

– Ты плачешь, Иисусе Назарей? Почему ты плачешь?

– Да разве можно, тайный мой соратник, видеть единственную возможность спасти мир и не плакать при этом? – прошептал Иисус.

Павел уже сошел с помоста. От редких волос, покрывавших его голову, поднимался пар. Он снял сандалии, хлопнул ими друг о друга, стряхивая пыль, и направился к выходу.

– Я отряхнул пыль твоего дома с сандалий моих. Прощай! – сказал он Иисусу, в растерянности стоявшему посреди двора. – Желаю тебе вдоволь еды, вина и поцелуев, мастер Лазарь, и счастливой старости! Но попробуй только сунуться в мои дела – считай, что ты пропал! Слышишь, мастер Лазарь? Пропал! Впрочем, не тревожься понапрасну – мне было очень приятно встретиться с тобой: теперь я обрел спасение. Этого мне и нужно было – спастись от тебя, и я спасся. Теперь я свободен и никто больше не стоит у меня над головой! Прощай!

С этими словами он снял засов с ворот, стремительно вышел со двора и направился по широкой дороге в сторону Иерусалима.

– Как он торопится, как он решителен, устремляясь, словно волк голодный, проглотить весь мир… – сказал арапчонок, выйдя за ворота и злобно смотря вслед Павлу.

Он возвратился обратно и, заигрывая, попытался было снова завладеть Иисусом и изгнать опасный дух небесный, пришедший искушать его, но тот стремительно вышел со двора и стоя посреди улицы мучительно и страстно смотрел вослед спешно удаляющемуся гневному апостолу. Страшные, позабытые было мысли и страсти снова возникали в его памяти.

Арапчонок в испуге схватил его за руку.

– Иисусе, ты повредился рассудком, Иисусе Назарей, – сказал он тихо повелительным голосом. – Куда ты смотришь? Ступай домой!

Но побледневший Иисус молча рывком сбросил с себя руку Ангела.

– Ступай домой! – гневно повторил Ангел. – Слышишь, что я говорю тебе? Ведь тебе прекрасно известно, кто я.

– Оставь меня! – прорычал Иисус, вперив взгляд в Павла, которого уже едва было видно вдали на дороге.

– Хочешь пойти вместе с ним?

– Оставь меня! – снова прорычал Иисус, стуча зубами от внезапно охватившего его озноба.

– Мария! Марфа! – закричал арапчонок.

Он крепко обхватил Иисуса за пояс, не позволяя ему уйти.

На его крик прибежали женщины, а за ними – орава детей. Всюду открывались двери, соседи выходили из домов, собираясь вокруг Иисуса, который все стоял посреди дороги, желтый, как монета. И вдруг зрачки его потускнели и он медленно, мягко скользнул на землю.

Он чувствовал, как его подняли, уложили на постель, натерли виски лимонной водой, дали понюхать розового уксуса. Он открыл глаза, увидел обеих своих жен и улыбнулся. Затем увидел арапчонка и взял его за руку.

– Держи меня крепче, – сказал Иисус. – Не дай мне уйти. Мне хорошо здесь.