Иисус сидел у себя во дворе под старыми виноградными лозами. Белоснежная борода волнами ниспадала ему на открытую грудь. Была Пасха. Он искупался, оделся в чистые одежды, умастил благовониями волосы, бороду и подмышки. Ворота были заперты. Никого не было рядом: его жены, дети и внуки смеялись и играли внутри дома, а арапчонок, молчаливый и сердитый, с самого утра взобрался на крышу, наблюдая за дорогой на Иерусалим.

Иисус посмотрел на свои руки. Они стали слишком грубы и корявы, сухие темно-голубые жилы вздувались на них, а следы от старых таинственных ран на кистях потускнели и уже стали исчезать… Он покачал совсем седой, грубо высеченной головой и сказал со вздохом:

– Как быстро прошли годы, как я состарился! Состарились и мои жены, и деревья у меня во дворе, и двери, и окна, и даже камни, по которым я ступаю…

Ему стало страшно. Он закрыл глаза и стал слушать, как струится, устремляясь от венчающего мозг темени, спускаясь к шее, к груди, к нутру, к бедрам, и изливается до самых ступней, словно вода, Время.

Он услышал шаги во дворе и открыл глаза: это была Мария. Увидав погруженного в раздумья мужа, она подошла и села у его ног. Иисус положил руку на ее тоже уже поседевшие, некогда цвета воронова крыла волосы. Невыразимая нежность охватила его. «Она поседела у меня на руках», – подумал Иисус и, наклонившись к ней, сказал:

– Помнишь, дорогая моя Мария, сколько раз прилетали ласточки с того благословенного дня, когда я впервые переступил как хозяин порог вашего дома и как хозяин открыл лоно твое, Мария? Сколько раз мы сеяли и жали, вместе собирали виноград и маслины? Ты стала седой, Мария, сладостная моя кровинушка, седой стала и благородная Марфа.

– Да, дорогой, волосы наши стали седыми, годы проходят… – сказала Мария. – Этот виноград, в тени которого мы сейчас сидим, мы посадили в тот год, когда к нам пожаловал окаянный горбун, напустивший на тебя чары, от которых ты потерял сознание. Помнишь? Сколько уже лет мы лакомимся его ягодами?

Арапчонок бесшумно соскользнул с террасы и очутился перед ними. Мария встала и ушла. Не нравился ей этот странный приемный сын, который не подрастал, не старел, не был человеком, но духом, злым духом, вошедшим в ее дом и не желавшим покидать его. И его насмешливые, игривые глаза тоже не нравились ей. Не нравились ей и его тайные ночные беседы с Иисусом.

Арапчонок подошел ближе. Глаза его были сама насмешка, а во рту ярко поблескивали острые белые зубы.

– Скоро уже конец, Иисусе Назарей, – тихо сказал он.

Иисус удивленно глянул на него.

– Какой конец?

Арапчонок поднес палец к губам.

– Скоро уже конец, – повторил он, присел на корточки напротив Иисуса, посмотрел на него и засмеялся.

– Ты покинешь меня?

Иисус вдруг почувствовал странную радость и облегчение.

– Да. Пришел конец. Почему ты улыбаешься, Иисусе Назарей?

– Скатертью дорога, арапчонок. Я испытал наслаждение, какое только мог. Ты мне больше не нужен.

– Так ты со мной прощаешься, неблагодарный? Стало быть, зря я столько лет из кожи вон лез, стараясь доставить тебе все удовольствия, которых ты желал?

– Если ты поставил себе целью задушить меня, словно пчелу в меду, так знай, что твои старания пропали зря, арапчонок. Я наелся меду вдоволь, сколько мог, но не утопил в нем свои крылья.

– Какие еще крылья, полоумный?

– Душу мою.

Арапчонок зло захихикал.

– Неужели ты думаешь, что у тебя есть душа, злополучный?

– Есть. И ей не нужно ни Ангела-хранителя, ни арапчонка. Она свободна.

Ангел-хранитель разозлился и крикнул:

– Бунтарь!

Он вырвал из земли булыжник, которыми был вымощен двор, и растер его между ладоней в пыль и пустил по ветру.

– Ну, хорошо же! Мы еще посмотрим, – сказал он и, бормоча ругательства, направился к выходу.

Раздались дикие голоса, плач, рыдания, конское ржание, широкую дорогу заполнили бегущие люди, послышались крики:

– Иерусалим горит! Иерусалим взяли! Мы пропали!

В течение нескольких месяцев римляне осаждали Иерусалим, но Израиль уповал на Иегову и пребывал в уверенности, что священный город не может гореть, что священный город не ведает страха, что у всех его крепостных врат стоит Ангел с мечом! И вот…

Женщины высыпали из домов, рвали на себе волосы и вопили, мужчины рвали на себе одежды и призывали Бога явиться на помощь. Иисус встал, взял за руку Марию и Марфу, отвел их в дом и запер дверь на засов.

– Почему вы плачете? – спросил он сочувственно. – Почему вы противитесь воле Божьей? Послушайте, что я вам скажу, и оставьте страх. Огонь есть Время, а Бог держит вертел, на котором каждый год вращается пасхальный агнец. В этом году пасхальным агнцем стал Иерусалим, в другой год им будет Рим, еще в другой…

– Молчи, Учитель! – воскликнула Мария. – Ты забыл, что мы – женщины, и сил у нас нет…

– Прости, Мария, я забыл, – сказал Иисус. – Сердце забывает, сердце не ведает жалости, когда совершает восхождение…

Их слова прервал идущий с улицы шум тяжелых шагов, дыхания, тяжело вырывавшегося из многих грудей, и ударов толстых палиц, с силой колотивших в ворота.

Арапчонок вскочил, ухватился за засов, глянул на Иисуса и насмешливо улыбнулся.

– Открыть? – спросил он, едва удерживаясь от смеха. – Это твои старые товарищи, Иисусе Назарей.

– Мои старые товарищи?

– Сейчас ты увидишь их! – сказал арапчонок, настежь распахивая ворота.

Во двор вползла целая орава опирающихся друг о друга незнакомых, никогда ранее не виданных старикашек, которые казались накрепко склеенными между собой.

Иисус сделал шаг им навстречу и остановился. Он поднял было руку для приветствия, но вдруг невыносимая горечь овладела его душой – горечь, возмущение и сострадание.

Он ждал, стиснув руки в кулаки. Тяжкий смрад угля, паленого волоса и открытых ран – зловоние наполнило воздух. Взобравшись на завалинку, арапчонок смотрел на пришедших и смеялся.

Иисус сделал еще один шаг и обратился к старику, тащившемуся впереди остальных.

– Подойди ближе, вожак. Дай-ка я попробую разглядеть, кто ты, сквозь разрушительные следы времени. Сердце мое затрепетало, и все же я не в силах распознать эту обвисшую плоть и слезящиеся глаза.

– Не узнаешь меня, Учитель?

– Петр! Ты ли это, скала, на которой среди безумств юности желал я воздвигнуть Церковь мою? До чего ты докатился, сыне Ионы! Не скала, а губка, сплошь покрытая дырами!

– Годы, Учитель…

– При чем здесь годы? Годы не виноваты. Пока душа прочно стоит на ногах, она держит тело и не позволяет годам приблизиться к нему. Душа твоя пала, Петр, душа твоя!

– Мирские муки одолели меня, я женился, обзавелся детьми, меня ранили, я видел горящий Иерусалим. Я человек и потому сломался.

– Ты человек и потому сломался… – сострадательно прошептал Иисус. – Сегодня мир докатился до того, что нужно быть не человеком, но демоном и Богом, чтобы выстоять, горемычный мой Петр.

И он обратился к другому старику, стоявшему за плечом Петра:

– А ты? Тебе отрубили нос, твое лицо превратилось в череп, сплошь покрытый дырами, – разве могу я узнать тебя? Заговори со мной, старый товарищ, воскликни: «Учитель!» – и я сразу же вспомню, кто ты!

Развалина воскликнула:

– Учитель!

И молча опустила голову.

– Иаков! Первородный сын Зеведеев, могучий, размеренный разум, мощный человечище!

– Только то, что осталось от него, Учитель, – всхлипывая, ответил Иаков. – Свирепая буря потрепала меня, киль треснул, борта продырявились, мачта рухнула. Потерпев кораблекрушение, возвращаюсь я к пристани.

– К какой пристани?

– К тебе, Учитель.

– Чем я могу помочь тебе? Я ведь не судоверфь, чтобы чинить тебя. Суровое, но правдивое слово скажу я тебе: пристань для тебя, Иаков, – дно морское. Дважды два – четыре, как говаривал отец твой Зеведей.

Печаль и негодование вдруг овладели им. Он обратился к следующей за Иаковом связке стариков:

– А вы трое? Ты, могучее тело, не ты ли было когда-то Нафанаилом? Ты стал похож на бутылку, твои бедра, брюхо и подбородок обрюзгли и обвисли… Что ты сделал со своей жилистой плотью, Нафанаил? Теперь ты выглядишь словно развалины трехэтажного дома, да и то, скорее словно только строительные леса. Впрочем, не горюй – этого достаточно, чтобы вознестись в небеса, Нафанаил.

Но Нафанаил разозлился.

– В какие еще небеса? Не на то я обиду держу, что лишился ушей, пальцев и глаза, а на то, что все твои россказни, все эти прикрасы, вздор, величие, Царство Небесное, оказались опьянением, теперь же мы протрезвели. Что скажешь, Филипп, разве я не прав?

– Что я скажу, Нафанаил? – отозвался кто-то из кучи старикашек. – Что я скажу тебе, брат? Взвалил я тебя себе на шею!

Иисус сострадательно покачал головой и взял старикашку, которого называли Филиппом, за руку.

– Слишком любил я тебя, Филипп, верховный пастырь, за то, что не было у тебя овец, а был только пастуший посох, с которым ты пас воздух. Ночью ты выпускал ветры и пас их. В мыслях своих ты разводил костры, в мыслях ставил на них котлы, варил там молоко и лил его с вершины горы в дол, чтобы накормить бедноту. Все богатства были в сердце твоем, а снаружи – бедность, одиночество, насмешки да голод. Вот что значит мой ученик! А теперь… Филипп, Филипп, мой верховный пастырь, до чего ты докатился! Захотелось тебе – как жаль! – настоящих овец, чтобы можно было попробовать и шерсть и мясо, потому ты и пропал!

– Я голоден! – ответил Филипп. – Голоден. Что мне делать?

– Думай о Боге, чтобы утолить голод! – ответил Иисус, и сердце его вдруг снова ожесточилось.

Он повернулся к горбатому старикашке, который свалился в корыто и дрожал от холода. Иисус приподнял его лохмотья, раздвинул его брови, но так и не смог понять, кто это. Тогда он приподнял волосы и обнаружил под ними огромное ухо с заткнутой за него старой сломанной тростинкой для письма.

Иисус засмеялся.

– Добро пожаловать, огромное ухо! – приветствовал он старика. – Огромное, навостренное, заросшее волосами, подвижное, как у зайца, в котором только страх, любопытство и голод! Добро пожаловать, перепачканные чернилами пальцы и сердце-тростинка! Все так же мараешь страницы, Матфей, писака ты мой? Твоя изломанная тростинка все так же торчит у тебя за ухом – не этим ли копьем ты сражался?

– Почему ты смеешься надо мной? – ответил Матфей, горько улыбнувшись. – Еще и издеваешься над нами? Сколь высоким слогом принялся я описывать твое «Житие и Деяния», дабы и самому обрести вместе с тобой бессмертие, и что же? Ощипанный павлин, даже не павлин, а курица. Все мои труды пошли насмарку!

Иисус вдруг почувствовал слабость в коленях и опустил голову, но тут же гневно вскинул ее и погрозил Матфею пальцем:

– Умолкни! Умолкни, бесстыжие твои уста!

Засохший косоглазый старикашка проскользнул между ног Нафанаила и захихикал. Иисус глянул на него и сразу же узнал:

– Добро пожаловать, Фома-недоносок! Где это ты посеял свои зубы? Куда подевалась пара волосиков, пребывавших у тебя на котелке? У какого козла оторвал ты эту засаленную бороденку, свисающую ото рта? Двоедушный Фома-прощелыга, глядящий и направо и налево, – ты ли это?

– Весь, как был. Только вот зубов у меня нет: их я потерял по дороге. Да волосиков только несколько и осталось. А все прочее на месте.

– И мозги тоже?

– Они – словно петух, который каждый день поутру вскакивает на навозную кучу, прекрасно зная, что не он приводит солнце, однако кричит и приводит его, потому что знает, когда нужно кричать.

– И ты тоже сражался, благороднейший, дабы спасти Иерусалим?

– Сражался? Что я дурак, что ли? Я изображал пророка!

– Пророка? Стало быть, и муравьишко распустил свой умишко крыльями? Бог, что ли, дал тебе вдохновение?

– При чем здесь Бог? Я своим умом дошел до тайны.

– До какой еще тайны?

– Что значит «пророк». Твоя святость тоже когда-то знала про то, но, думаю, теперь позабыла.

– Так напомни, Фома-пройдоха: может быть, мне это еще понадобится. Что значит «пророк»?

– Пророк – это тот, кто еще надеется, когда все уже утратили надежду, и теряет надежду, когда все надеются. Ты спросишь почему? Потому что он владеет Великой Тайной: Колесо вращается.

– С тобой опасно разговаривать, Фома, – сказал Иисус и подмигнул ему. – В твоих косых шмыгающих глазках я вижу хвост и пару рогов и еще искру света, который жжет.

– Истинный свет жжет, Учитель. Ты знаешь об этом, но тебе жаль людей. Сердцу твоему жаль, и потому мир пребывает в потемках. А разуму не жаль, и потому мир горит… Вот ты киваешь, чтобы я помалкивал, – ты прав, я молчу: не следует раскрывать тайны перед этими добрыми людьми, им это не по силам. Только одному это по силам – вот кому.

– Кому же?

Фома попятился до самых ворот и указал, не прикасаясь, однако, к нему, на стоявшего в воротах крупного сухопарого человека, волосы и борода которого все еще оставались у корней рыжими.

– Ему! – сказал Фома и отпрянул. – Иуде! Только он один и оставался твердым, крепким, непобедимым! Будь осторожен, Учитель, говори с ним поласковей, постарайся задобрить его. Смотри, его ретивое так и пышет гневом.

«Ну что ж, льва из пустыни придется укрощать лаской, чтобы избегнуть его зубов, – вот до чего мы дошли!» – подумал Иисус, а вслух сказал:

– Брат мой Иуда! Время – царственный тигр, пожирающий людей, пожирающий города, царства и – да простит Бог мои греховные слова! – и богов. Однако тебя оно не тронуло: ты не угомонился, не успокоился, на груди твоей все тот же беспощадный кинжал, а в очах твоих – великие огни молодости: ненависть, гнев, надежда. Добро пожаловать!

– Иуда, – прошептал усевшийся у ног Иисуса Иоанн, который изменился до неузнаваемости: теперь у него была белоснежная борода и две глубокие раны на щеках и на шее. – Разве ты не слышишь, Иуда? Учитель приветствует тебя, ответь на его приветствие!

– Он упрям и нелюдим, – сказал Петр. – Даже губу закусил, чтобы не заговорить.

Но Иисус ласково обратился к своему старому суровому товарищу, не отрывая от него глаз:

– Голосистые вестовые птицы пролетали над кровлей моего дома, Иуда, роняя известия, которые падали ко мне во двор. Я узнал, что ты отправился в горы сражаться с тираном – и здешним, и иноземным! А затем ты спустился в Иерусалим, схватил изменников саддукеев, обвязал их красными лентами и заколол, словно овец, на жертвеннике Бога Израиля. Душа твоя велика, темна и полна отчаяния. С того дня, как мы расстались, брат мой Иуда, ты не знал сладостного дня. Мне очень недоставало тебя. Добро пожаловать к нам!

Иоанн встревожено глянул на Иуду, который все кусал губу, чтобы не заговорить.

– Дым непрестанно собирается клубами и кружит у него над головой, – прошептал он, отползая назад.

– Будь осторожен, Учитель, – сказал Петр. – Он все поглядывает, примеряясь, с какой стороны броситься на тебя!

– Я к тебе обращаюсь, брат мой Иуда, разве ты не слышишь? – продолжал Иисус. – Я приветствую тебя, но ты не спешишь приложить руку к сердцу и ответить: «Рад видеть тебя!» Или боль о Иерусалиме лишила тебя дара речи? Не нужно кусать губы, ты ведь мужчина, крепись, не стоит рыдать! Ты доблестно исполнил свой долг: тяжелые раны на руках, на груди и на лице – и ни одна из них не нанесена сзади – говорят о том, что ты сражался, как лев. Но разве может человек противостоять Богу? Сражаясь за спасение Иерусалима, ты сражался с Богом, ибо град оный уже много лет назад стал пеплом в промыслах Божьих.

– Он шагнул вперед и втянул голову в плечи по-бычьи, – прошептал Филипп. – Сейчас бросится!

– Давайте-ка лучше держаться подальше, ребята, – сказал Нафанаил. – Он поднимает кулак.

– Учитель! Учитель! – воскликнули Мария и Марфа, подойдя ближе. – Будь осторожен!

Иисус продолжал говорить все так же спокойно, однако губы его уже начали слегка подрагивать.

– Я тоже сражался, пока хватало сил, брат мой Иуда. Когда я был молодым, то сражался, как и подобает молодому: я отправился спасать мир. Но затем я набрался ума-разума и стал как все люди: занялся трудом, пахал землю, рыл колодцы, растил виноград и маслины, держал в своих руках женское тело и производил на свет детей и тем самым победил смерть. Разве не о том говорил я всегда? И я сдержал свое слово и победил смерть!

Иуда неожиданно рванулся вперед, отстранил ставших у него на пути Петра и женщин и громко, яростно крикнул:

– Предатель!

Все замерли. Иисус побледнел и положил руки на грудь.

– Я? Я, Иуда? – прошептал он. – Тяжело изреченное тобой слово, возьми его обратно!

– Предатель! Отступник!

Старикашки побледнели, словно полотно, и направились к воротам, а Фома уже торопливо вышел со двора. Обе женщины встрепенулись.

– Не уходите, братья! – воскликнула Мария. – Сатана поднял руку на Учителя и сейчас ударит его!

– Петр, куда ты? – воскликнула Марфа, хватая за руку Петра, который уже двигался к воротам, намереваясь уйти. – Ты снова, снова отрекаешься от него?

– Я в это дело не вмешиваюсь, – сказал Филипп. – Рука у Искариота крепка, а я уже старик. Пошли, Нафанаил!

Теперь Иуда стоял лицом к лицу против Иисуса, от его тела шел пар и запах пота и гноящихся ран.

– Предатель! – снова прорычал Иуда. – Отступник! Твое место было на кресте – Бог Израиля там поставил тебя вести бой, но ты покрылся от страха холодным потом и в тот миг, когда смерть встала перед тобой, поспешил унести ноги! Ты бежал и укрылся под юбками Марфы и Марии, трус! Ради собственного спасения ты даже изменил лицо и имя, Лже-Лазарь!

– Иуда Искариот, – вмешался тут Петр, которому женщины сумели придать смелости. – Иуда Искариот, разве так разговаривают с Учителем? Ты забыл об уважении.

– С каким это еще Учителем? – заорал Иуда, занося кулак. – С этим, что ли? Да разве у вас нет глаз, чтобы увидеть его? И разума не хватает, чтобы понять? Этот вот – Учитель? Что он говорил нам? Что обещал нам? Где рать ангелов, которая должна была спуститься с неба, дабы спасти Израиль? Где крест, чрез который мы должны были вознестись на небеса? Едва завидев крест, этот Лже-Мессия забыл обо всем, упал в обморок, а женщины овладели им и постелили ему постель, чтобы он делал им детей… Он говорил, будто тоже сражался, доблестно сражался, да еще и бахвалится этим. Но твое место, отступник, было – и ты про то знаешь – на кресте! Пускай другие возделывают землю и женщин, а твой долг велел тебе быть на кресте, вот что я скажу! Ты бахвалишься, что победил смерть, будь ты неладен! Да разве так побеждают смерть? Ты произвел на свет детей – угощение для Смерти! Угощение для Смерти! Что такое ребенок? Угощение для Смерти! Ты стал ее мясником и поставляешь ей мясо для еды, предатель, отступник, подлец!

– Брат мой Иуда, – прошептал Иисус, который теперь уже начал дрожать всем телом, – брат мой Иуда, говори хоть немного милосерднее…

– Ты разбил мне сердце, Сыне Плотника, – прорычал Иуда, – разбил мне сердце и хочешь, чтобы я говорил с тобой милосердно? Недоставало еще затянуть плач, словно вдова, или биться головой о камни! Будь проклят день, когда ты родился, когда я родился, когда я повстречался с тобой и ты вселил надежды в сердце мое! Когда ты шел впереди и вел нас за собой, говоря нам о земле и небе, – о, какое это было счастье, какая свобода, какое ликование! Виноградные гроздья казались нам величиной с двенадцатилетнего отрока, голод мы утоляли пшеничным зернышком. Как-то у нас оказалось пять хлебов, и мы накормили ими тысячи людей, да еще целых двенадцать корзин оставалось. Что за звезды зажглись над нами, что за сияние, что за светоизлияние в небесах! Это были не звезды, а ангелы, и не ангелы, а мы, твои ученики, – мы восходили и заходили, ты же неподвижно стоял посредине, словно Полярная звезда, а мы все вели хоровод вокруг тебя! Помнишь: ты держал меня в объятиях и просил: «Предай меня, предай меня, чтобы меня распяли, чтобы я воскрес, и тем самым мы спасем мир!»

Иуда на мгновение умолк, вздохнул, раны его открылись и стали кровоточить.

И тогда старикашки снова тесно прижались друг к другу, опустили головы, силясь вспомнить и вновь возвратиться к жизни.

Слеза показалась на глазах Иуды, и он яростно смахнул ее. На сердце у него все еще было тяжело, и он снова принялся кричать:

– «Я – агнец Божий, – блеял ты, – и иду на заклание, дабы спасти мир… Брат мой Иуда, не бойся: смерть есть врата в бессмертие, я длжен войти в эти врата, помоги мне!» А я так любил тебя, так верил тебе, что сказал: «Да», и потому пошел и предал тебя… А ты… Ты…

Пена слетела у Иуды с губ, он схватил Иисуса за плечо, с силой встряхнул его, прижал к стене и снова взревел:

– Почему ты околачиваешься здесь? Почему тебя не распяли? Подлец, отступник, предатель! Все на этом и кончилось? Не стыдно тебе? Видишь мой кулак? Так отвечай на мой вопрос: почему, почему тебя не распяли?

– Замолчи! Замолчи! – взмолился Иисус, и кровь стала сочиться у него из пяти ран.

– Разве нет у тебя жалости, Иуда Искариот? – снова вмешался Петр. – Не видишь его рук? Не видишь его ног? Потрогай его бок, если не веришь: он истекает кровью.

Но Иуда сухо усмехнулся, сплюнул и крикнул:

– Эх, Сыне Плотника, меня не проведешь, нет! Ночью приходил твой Ангел-хранитель…

Иисус вздрогнул.

– Мой Ангел-хранитель?.. – испуганно прошептал он.

– Твой Ангел-хранитель. Сатана, который поставил тебе красные отметины на руках, на ногах и на груди у сердца, дабы ты вводил в обман других и сам же был обманут… Чего ты уставился на меня? Почему молчишь? Подлец, отступник, предатель!

Иисус закрыл глаза, голова его пошла кругом, но он совладал с собой и удержался на ногах.

– Иуда, – сказал он дрожащим голосом. – Ты всегда был неукротим и дик и никогда не считался с границами, положенными человеку. Ты забываешь, что душа человеческая – это стрела, которая устремляется как можно выше в небо, но затем снова падает вниз. Земная жизнь есть утрата крыльев.

Услышав это, Иуда пришел в ярость.

– Стыдись! – воскликнул он. – До чего ты дошел, Сыне Давидов, Сыне Божий, Мессия! Земная жизнь значит вкушать хлеб и превращать хлеб в крылья, пить воду и превращать воду в крылья, земная жизнь есть окрыление. Вот что говорил ты нам, предатель, это не мои слова, а твои собственные, и, если ты забыл их, я напомню!

Эй, где ты, Матфей-писака?! Ступай сюда! Открой книги, которые ты хранишь на груди, как я храню свой кинжал. Открой свои записи, изъеденные временем, молью и потом, – некоторые письмена там все же поддаются прочтению. Открой свои записи и прочти, Матфей, чтобы вышеупомянутый послушал и вспомнил. Как-то ночью один из начальников Иерусалимских, по имени Никодим, пришел к нему тайком и спросил его: «Кто ты? Чем ты занимаешься?» А ты, Сыне Плотника, – припомни! – ответил ему: «Я кую крылья!» И как только ты сказал это, все мы почувствовали, как за плечами у нас затрепетали крылья. Где же ты теперь, петух ощипанный?! Плачешься, говоришь: «Жизнь есть утрата крыльев!» Да пусть бы глаза мои тебя не видели, трус! Если нет грома да молнии, к чему тогда жить? Не подходи, Петр-ветрогон, и ты тоже, Андрей-молодчина! Перестаньте визжать, женщины, – я его не трону. Разве могу я поднять на него руку? Он умер, издох. Он еще стоит здесь на ногах, говорит, плачет, но в действительности он уже издох, да простит его Бог! Бог, потому что я простить его не могу: кровь, слезы, пепел Израиля на главе его!

Старикашки больше не могли выдержать и все как один рухнули на землю. Память проснулась в них, они стали оживать, вспомнили Царство Небесное, престолы, почести – и вдруг подняли плач. Они причитали, плакали, бились головами о камни.

Внезапно Иисус зарыдал и бросился было, раскрыв объятия, к Иуде с криком:

– Прости меня, брат мой Иуда!

Но Иуда отпрянул и вытянул вперед руки, чтобы тот не приближался к нему.

– Не прикасайся ко мне! – крикнул Иуда. – Я больше не верю ничему и никому, ты разбил мне сердце!

Иисус зашатался и огляделся вокруг, ища, за что бы ухватиться. Женщины пали лицом к земле, рвали на себе волосы и пронзительно вопили, ученики смотрели на него с гневом и злобой, арапчонок исчез.

– Я – предатель, отступник, подлец… – прошептал он. – Теперь я знаю, что погиб! Да, да, меня должны были распять, но я проявил малодушие и бежал… Братья, простите меня, я обманул вас… О, если бы можно было начать жизнь сначала!

С этими словами он упал ниц и стал биться головой об устилавшую двор гальку.

– Товарищи, старые мои друзья, скажите мне доброе слово, утешьте меня, я гибну, я уже погиб! Я простираю к вам руки – неужели никто из вас не сдвинется с места, чтобы взять мою руку в свою и сказать мне доброе слово? Никто? Неужели никто? Даже ты, любезный Иоанн? Даже ты, Петр?

– Что тут говорить? Что тут сказать? – причитал любимый ученик. – Что за чары напустил ты на нас, Сыне Марии?

– Ты обманул нас, – сказал Петр, вытирая глаза. – Ты обманул нас, Иуда прав. Ты нарушил свое слово, а жизни наши загублены.

И тут же из кучи старикашек поднялся разноголосый плаксивый гул:

– Подлец! Отступник! Предатель!

– Подлец! Отступник! Предатель!

А Матфей запричитал:

– О, горе, горе трудам моим! Как мастерски сочетал я слова и дела твои с изречениями пророков! Как трудно это было, но я все же сделал это, говоря себе: «В грядущих синагогах верующие будут раскрывать толстые, перевязанные золотом свитки и читать: «Из Святого Евангелия от Матфея чтение»! Это окрыляло меня, и я писал. А теперь все эти почести обратились в дым, и виною тому ты – Неблагодарный, Невежа, Предатель! Да хоть бы ради меня, для спасения этих записей тебя должны были распять!

И снова из кучи старикашек поднялся разноголосый, плаксивый гул:

– Подлец! Отступник! Предатель!

– Подлец! Отступник! Предатель!

И в это мгновение из-за ворот вдруг выскочил Фома.

– Теперь, когда все покинули тебя и называют предателем, я не оставлю тебя, Учитель! – сказал он. – Я, пророк Фома, не оставлю тебя! Ведь было же сказано – повернется Колесо, и потому я не покину тебя и буду ждать, когда Колесо повернется.

Петр поднялся и крикнул:

– А мы пошли! Ступай впереди, Иуда, веди нас!

Тяжело дыша, старикашки поднялись и занесли кулаки над Иисусом, который, лежа лицом долу с широко раскинутыми руками, заполнил собой весь двор.

– Подлец! Отступник! Предатель!

– Подлец! Отступник! Предатель!

Старикашки исчезли.

Иисус мучительно повел глазами, огляделся. Он остался один. Двор и дом, деревья, двери деревенских домов, сама деревня исчезли, и только внизу под его ногами были окровавленные камни. Камни, а дальше, ниже во мраке – тысячи человеческих голов.

Он собрал все свои силы, чтобы увидеть, где он, кто он, почему ему больно. Ему хотелось издать вопль, закричать: «Лама савахфани!..» Он попытался шевельнуть губами, но не смог. Голова шла кругом, он терял сознание, низвергался мысленно в пропасть и погибал там…

И вдруг среди этого низвержения и погибели кто-то внизу на земле будто бы пожалел его – перед ним вытянулась тростинка, и пропитанная уксусом губка коснулась его губ и ноздрей. Он глубоко вдохнул резкий запах и пришел в себя. Грудь его поднялась, он посмотрел в небо и издал душераздирающий вопль:

– Лама савахфани!..

И тут же в изнеможении опустил голову.

Он почувствовал страшную боль в руках, в ногах, в сердце. В глазах у него прояснилось, и он увидел терновый венец, кровь, крест, а в лучах потемневшего солнца сверкнули два золотых браслета и два ряда острых белоснежных зубов. Послышался свежий, игривый смех, браслеты и зубы исчезли, и Иисус остался один, повиснув в воздухе.

Он вскинул голову и тут же вспомнил, где он, кто он и почему ему больно. Дикая, неукротимая радость охватила его. Нет, он не был подлецом, отступником и предателем. Нет, нет, он был пригвожден ко кресту, он честно выстоял до конца, сдержал свое слово. В то с быстротой молнии промчавшееся мгновение, когда он крикнул: «Или! Или!» – и потерял создание, Искушение завладело им и увлекло с собой. Ложью были радости, женитьба, дети. Ложью были немощные, никчемные старикашки, обзывавшие его подлецом, отступником, предателем. Все, все – призраки Лукавого! Его ученики живут и здравствуют, они отправились по морям и странам провозглашать Благую Весть. Все было сделано так, как надлежало, – слава Тебе, Боже!

Он издал ликующий крик:

– Свершилось!

Так, словно говоря: все только начинается.