Завернувшись в зеленое крыло и крепко обхватив Ангела вокруг пояса, Иисус всю ночь летел низко над землей, едва не касаясь ее ногами. На небо взошла крупная луна, какая-то необычная, смеющаяся, на которой было видно не то, как Каин убивает Авеля, но широкие, счастливые губы, два спокойных глаза и две упитанные, залитые светом щеки – круглое лицо гуляющей ночью влюбленной женщины. Деревья убегали, ночные птицы болтали, как люди, горы раскрывались, поглощая в свое нутро ночных странников, и снова смыкались за ними.

– Какое счастье летать над самой землей, как случается летать во снах!

«Жизнь стала словно сон – может быть, это и есть Рай?» – хотел было спросить он Ангела, но промолчал, испугавшись, что, заговорив, может проснуться.

Он огляделся вокруг. Как легки стали духи камня, воздуха, горы! Так, бывало, сидишь с друзьями, когда тяжело на сердце, тебе подносят вино, ты пьешь его, и мысли постепенно легчают, движутся, плывут куда-то вверх над головой, становясь розовым облаком, а над ними зеркально, вверх дном отражается мир, сотворенный из чистого золота и воздуха.

Он снова попытался было заговорить с Ангелом, но тот приложил палец к губам, улыбнулся и нежно сказал:

– Молчи!

Должно быть, они приближались к какому-то селению, когда запели петухи и стало светать. Луна уже закатилась за гору, и утренняя заря спокойно озаряла мир. Земля протрезвела, погода снова стала благоразумной, гора, деревня, масличная роща возвратились на то место, куда поставил их Бог, чтобы там дожидаться конца света. Вот милая сердцу дорога, вот сердобольная деревня среди масличных дерев, смоковниц и виноградников – Вифания, вот освежающий приют радушия со священным ткацким станком, горящим очагом и двумя сестрами – двумя неусыпными огнями…

– Приближаемся, – сказал Ангел.

Из трубы на крыше поднимался дым: должно быть, сестры проснулись и развели огонь.

– Иисусе Назарей, – сказал Ангел, совлекая с Иисуса крыло, – сестры развели огонь, с самого утра надоили молока и теперь готовят его тебе. «Что такое Рай?» – разве не это хотел ты спросить меня в пути? Тысячи малых радостей, Иисусе Назарей. Постучать в дверь, чтобы тебе отворила женщина, сесть у очага, чтобы она накрыла тебе на стол, а когда уже совсем стемнеет, чтобы она погасила светильник и приняла тебя в объятия. Так вот медленно, от объятий к объятиям, от сына к сыну, приходит Спаситель. Таков путь.

– Я понял, – сказал Иисус, подошел к синей двери и взялся за дверное кольцо, чтобы постучаться, но Ангел остановил его.

– Погоди, – сказал Ангел. – Я не хочу больше расставаться с тобой – боюсь оставлять тебя одного, без защиты. Я пойду вместе с тобой – обернусь арапчонком, тем арапчонком, которого ты видел в лимонной роще, а ты скажешь, что я – маленький раб, исполняющий твои прихоти. Я не хочу больше, чтобы ты стал на дурной путь и пропал.

Сказав это, он на глазах у Иисуса обернулся арапчонком, ростом ему до колен, с крупными белыми зубами, с парой золотых колец в ушах с наполненной доверху корзиной в руках.

– Хозяин, – улыбнувшись, сказал арапчонок, – здесь гостинцы для сестер: шелковые одежды, серьги, браслеты и веера из дорогих перьев – полное вооружение женщин. А теперь постучись в дверь.

Иисус постучал. Во дворе послышался стук деревянных башмаков, а затем женский голос спросил:

– Кто там?

Иисус густо покраснел, узнав голос: это была Мария. Дверь распахнулась, и сестры бросились к его ногам.

– Мы преклоняемся перед твоими страданиями, Учитель, и приветствуем твое святое воскресение. Добро пожаловать!

– Позволь мне прикоснуться к твоей груди, чтобы убедиться, действительно ли это ты, – сказала Мария.

– Это настоящая живая плоть, Мария, – сказала Марфа. – Такая же плоть, как и наша, разве ты не видишь? А вот и тень его на пороге.

Иисус слушал и улыбался, видя, как сестры радуются, прикасаясь и принюхиваясь к нему.

– Марфа и Мария, искры-близнецы, приветствую вас! Привет и тебе, спокойное, скромное, гостеприимное жилище человеческое! Слава Богу, мы еще живем, голодаем, смеемся и плачем!

Со словами приветствия он вошел внутрь дома:

– Привет вам, огонь, ткацкий станок, квашня, стол, кувшин и дорогой мой светильник! Верные слуги и друзья женщины, я почтительно склоняюсь перед вами. Когда женщина предстанет пред вратами Рая, она спросит: «Можно ли войти вместе со мной и моим помощникам, Господи?» «Каким еще помощникам?» – спросит Бог. «Да вот этим – квашне, колыбели, светильнику, кувшину и ткацкому станку. Без них я не войду!» Добросердечный Бог засмеется и скажет: «Вы – женщины, так могу ли я отказать вам в любезности? Входите все! Рай переполнен квашнями, колыбелями и ткацкими станками – святых уже некуда девать».

Женщины засмеялись, а затем повернулись и увидели арапчонка с наполненной доверху корзиной.

– Что это за арапчонок, Учитель? – спросила Мария. – Какие у него красивые зубы!

Иисус подсел к очагу. Ему принесли молоко, мед, пшеничный хлеб.

На глазах у Иисуса выступили слезы.

– Семь небес, семь великих добродетелей, семь великих идей оказались тесны для меня, – сказал он. – И вот теперь – о, какое это чудо, сестры! – мне вполне достаточно небольшого домика, куска хлеба и простого женского слова.

Он прохаживался по дому, словно хозяин, взял во дворе охапку виноградных лоз, бросил в очаг и оживил пламя, наклонился над колодцем, достал оттуда воды, напился, положил руки на плечи Марфе и Марии и обнял их.

– Я принимаю другое имя, дорогие Марфа и Мария, – сказал он. – Вашего брата, воскрешенного мною, убили, я пришел и сел на то место, где сидел он, – здесь, в углу. Возьму его стрекало, буду пахать, сеять и косить его поля. По вечерам я буду возвращаться домой, а мои сестры будут мыть мне усталые ноги, накрывать на стол, и буду сидеть я у очага на его скамье. Меня зовут Лазарь.

Так говорил он, а арапчонок тем временем колдовал над ним взглядом своих больших глаз. Он смотрел на Иисуса, и лицо его менялось, а вместе с ним менялось и все тело, голова, грудь, бедра, руки, ноги, все более уподобляясь Лазарю, но крепкому Лазарю, полному сил и здоровья, с загорелой грудью, с крупными, мозолистыми руками и бычьей шеей. Сестры со страхом смотрели на превращение, происходившее с ним в полумраке.

– Я принимаю другое тело, принимаю другую душу! Приветствую вас! Я объявляю войну воздержанности, девственности, бедности. Душа – живой зверь, который требует насыщения, а уста, которые находятся вот здесь, у меня между усами и бородой, – это ее уста, и других уст у нее нет. В лоне у каждой женщины затаился, скорчившись, озябший младенец. Еще не рожденный, он простирает ручонки, желая выйти наружу. Ключ от его заточения находится у мужчины. Открывайте двери! Кто не рождает, тот убивает! Почему ты плачешь, Мария?

– Разве могу я ответить по-другому, Учитель? Другого ответа у нас, женщин, нет.

А Марфа раскрыла объятия.

– Мы – женщины, – сказала она. – Пара неисцелимых раскрытых рук. Входи, садись и приказывай, Учитель. Ты – хозяин.

Лицо Иисуса сияло.

– Я больше не воюю с Богом, мы помирились. Я не буду больше изготовлять кресты. Буду делать кадки, колыбели и кровати. Сообщу в Назарет, чтобы сюда доставили мои инструменты. А моя горемычная мать пусть явится растить внуков, чтобы и она, бедняжка, познала немного радости.

Одна женщина прижалась грудями к его коленям, другая не выпускала из рук его руку. А арапчонок прильнул щекой к коленям, сидя у огня и делая вид, что спит, но его черные глаза наблюдали из-под длинных ресниц за Иисусом и двумя женщинами и улыбались лукавой довольной улыбкой.

Мария прижалась грудью к его коленям и говорила:

– Я сидела за станком и ткала на покрывале изображение твоих страстей, Учитель: крест и неисчислимое множество ласточек. Я вязала вокруг черные и красные кисти и пела скорбную песню. Ты услышал, сжалился надо мною и пришел.

Марфа ждала молча, пока Мария кончит, а затем сказала:

– Все, что я умею делать, – это месить тесто, стирать одежду и соглашаться. Других радостей у меня нет, Учитель. Думается мне, в жены ты выберешь мою сестру, но позволь и мне почувствовать вместе с вами супружескую жизнь – стелить и перестилать вам ложе и присматривать за домом.

Она умолкла, а затем сказала со вздохом:

– Весной, когда птицы высиживают яйца, девушки в нашей деревне поют печальную песню. Я спою, чтобы ты понял, потому как печаль песни в звуках ее:

Глаза ее наполнились слезами, Мария протянула руки и обхватила мужа вокруг пояса, словно боясь, как бы его не отняли у нее. А Марфа почувствовала нож в сердце, но стерпела и заговорила снова:

– Скажу тебе еще кое-что, Учитель, а потом сразу уйду и оставлю тебя наедине с Марией. Жил как-то неподалеку отсюда, в Вифлееме богатый хозяин Вооз. Было лето, слуги его собрали урожай, он смолотил его, провеял, сложил на току, справа – зерно, слева – солому, и заснул между зерном и соломой. А в полночь пришла некая убогая женщина, по имени Руфь, и тихо, чтобы не разбудить хозяина, села у ног его. Она была вдовой, детей не имела и страдала от этого. Мужчина почувствовал теплоту ее тела у ног своих, протянул руку, стал искать вслепую, нашел ее на ощупь и поднял к себе на грудь… Ты понял, Учитель?

– Понял. Замолчи, – сказал Иисус.

– Я ухожу, – сказала, поднимаясь, Марфа.

Они остались вдвоем, взяли соломенную циновку и покрывало с крестом и ласточками и поднялись на террасу дома. Милостивое облако пришло и закрыло солнце. Они спрятались под расшитым покрывалом, чтобы Бог не видел их, и принялись ласкать друг друга… В какой-то миг они вдруг раскрылись и Иисус увидел арапчонка, который сидел на краю крыши, смотрел вдаль, в сторону Иерусалима и играл на свирели…

На другой день все селение собралось поглазеть на нового Лазаря. Арапчонок был в бегах, исполняя все пожелания, носил воду из колодца, доил овец, помогал Марфе развести огонь, а затем садился, свернувшись клубком, на пороге и играл на свирели. Сельчане приходили с гостинцами – молоком, кукурузой, финиками, медом, чтобы приветствовать необычного пришельца, столь похожего на Лазаря. Видя сидящего на пороге арапчонка, они дразнили его и смеялись, а арапчонок смеялся вместе с ними.

Пришел и слепой староста, вытянул свою ручищу, ощупал колени, бедра, плечи Иисуса, покачал головой и засмеялся.

– Вы что, совсем ослепли? – крикнул он сельчанам, которые заполнили весь двор. – Это не Лазарь. У этого другой запах, по-другому состряпана его плоть, а кости прочно соединены с мясом – топором не разрубишь.

Сидевший во дворе Иисус смеялся, мешая правду с вымыслом.

– Я не Лазарь, ребята, не бойтесь! Его уже и след простыл! Да только и меня ведь тоже зовут Лазарем, мастером Лазарем, а сам я – плотник. Некий ангел с зелеными крыльями принес меня к этому дому, и я вошел в него! – сказал он и посмотрел на арапчонка, заливавшегося смехом.

Время бежало, словно живая вода, питающая мир. Заколосились хлеба, заблистали виноградные гроздья, налились маслом маслины, отяжелели плодами цветущие гранатовые деревья. Наступила осень, пришла зима, родился сын. Роженица, ткачиха Мария, лежала и смотрела с восторгом на новорожденного, не в силах наглядеться.

«Боже, неужели это чудо вышло из чрева моего? Я испила живой воды, испила живой воды и не умру никогда», – думала Мария.

Стояла глубокая ночь, шел дождь, земля раскрывалась и принимала небо на лоно свое, превращая его в грязь. Лежа на опилках в своей мастерской среди незаконченных колыбелей и кадок, мастер Лазарь размышлял глубокой ночью о новорожденном сыне, размышлял о Боге и радовался, слушая дождь. Впервые Бог принял в мыслях его образ младенца, и он слушал, как тот плачет, смеется и танцует на материнских коленях в соседней комнате.

«Стало быть, Бог пребывал так близко от нас, – думал он, поглаживая свою черную бороду. – а его розовые ступни так нежны, так легко поддаются щекотке, и смеется этот Всемогущий, когда его ласкают пальцы человека?»

Арапчонок, прикинувшийся спящим в другом углу возле двери, зевнул. Он слышал, как убаюкивают новорожденного, и довольно улыбнулся. Теперь, среди ночи, когда никто не видел его, он снова стал ангелом и отдыхал, распластав на опилках зеленые крылья.

– Иисусе, – прошептал он во тьме. – Ты спишь, Иисусе?

Иисус сделал вид, будто не слышит, потому что очень любил молча слушать в ночной тишине новорожденного, и только улыбнулся. Очень полюбил он этого арапчонка. Целый день арапчонок выполнял его желания, помогал ему работать с деревом, а вечером, после работы, они садились вместе на пороге, и арапчонок играл ему на свирели. Иисус слушал его и забывал дневные заботы. А когда зажигались первые звезды, они все вместе ужинали за одним столом, и арапчонок непрестанно смеялся и шутил, задевал одинокую Марфу, подтрунивал над ее девственностью и смеялся.

– На моей далекой родине, в Аравии, – говорил он, искоса плутовато поглядывая на Марфу, – мы не скрываем своих желаний и не изнуряем себя тоской, как вы, евреи. Мы честно и открыто говорим о них и от слов переходим к делу. Если мне хочется съесть банан – свой или чужой, какая тут разница? – я съедаю его. Хочу плавать – плаваю, хочу поцеловать женщину – целую ее. И Бог нас не ругает: Он сам арап и любит арапов, в ушах Он носит золотые серьги и сам поступает так, как пожелает. Он – наш старший Брат, а Ночь – наша общая Мать.

– А ваш Бог умирает, арапчонок? – спросила, желая задеть его, Марфа.

– Пока жив арап, жив и Он! – ответил арапчонок и, наклонившись, стал щекотать ступню Марфе.

Каждую ночь, когда гасли светильники, Ангел-хранитель складывал в темноте зеленые крылья и укладывался подле своего друга. Они разговариввали тихо, чтобы никто не слышал, и Ангел давал наставления на день грядущий, а затем снова становился арапчонком и засыпал, свернувшись в клубок на опилках.

Но этой ночью Ангелу не спалось.

– Иисусе, – снова позвал он чуть громче. – Ты спишь, Иисусе?

Не получив ответа, он вскочил, подошел к Иисусу и растолкал его.

– Эй, мастер Лазарь, я ведь знаю, что ты не спишь! Почему ты не отвечаешь?

– Не хочется разговаривать. Я счастлив, – ответил Иисус и закрыл глаза.

– Ты доволен мной? – спросил Ангел с гордостью. – Ни на что не жалуешься?

– Ни на что, мальчик мой, ни на что…

На сердце у него стало тепло, он поднялся.

– Сколь ложен был избранный мной путь к Богу – пустынный, изобилующий пропастями подъем! – тихо сказал он. – Я кричал, голос мой бился о необитаемую гору и возвращался ко мне, а я думал, что это был ответ.

Ангел засмеялся.

– Один человек не в силах найти Бога, для этого нужны двое – мужчина и женщина. Ты не знал этого, но я научил тебя, и вот вместе с Марией ты нашел Бога, которого искал столько лет. Теперь он пребывает здесь, в темноте, ты слышишь, как он смеется и плачет, и это доставляет тебе радость.

– Это и есть Бог, это и есть человек, таков и есть путь, – прошептал Иисус и снова закрыл глаза.

Прежняя жизнь молнией пронеслась перед его мысленным взором, он вздохнул, протянул руку и коснулся руки Ангела.

– Ангел-хранитель, мальчик мой, – сказал он нежно. – Я пропал бы без тебя. Никогда не покидай меня.

– Не бойся, я никуда не уйду, не оставлю тебя. Ты мне по сердцу.

– Доколе может продолжаться это счастье?

– До тех пор, пока я буду с тобой, пока ты будешь со мной, Иисусе Назарей.

– Вечно?

Ангел засмеялся:

– Что значит «вечно»? Ты все не можешь избавиться от громких слов, Иисусе Назарей? От громких слов, от великих идей, от Царства Небесного? Неужели даже твой сын не смог исцелить тебя от этого?

Он ударил кулаком по полу.

– Это и есть Царство Небесное – земля. Бог – это сын твой, а вечность – это каждое мгновение, Иисусе Назарей, каждое уходящее мгновение. Мало тебе мгновения? Тогда и вечности тебе будет мало, так и знай.

Он умолк. Во дворе послышались легкие шаги – приближающиеся шаги босых ног.

– Кто это? – спросил, поднимаясь, Иисус.

– Женщина, – с улыбкой ответил Ангел, подошел к двери и потянул за кольцо.

– Какая еще женщина?

Ангел погрозил ему пальцем:

– Я уже говорил тебе, неужто ты забыл? В мире не может быть двух женщин, есть только одна. Одна в неисчислимом множестве образов. А сейчас один из этих образов направляется сюда. Иди, встречай его. Я ухожу.

Он, словно змей, шмыгнул в опилки и исчез.

Босые стопы остановились за дверью. Иисус повернулся к стене, закрыл глаза и притворился спящим. Рука толкнула дверь, и та отворилась. Какая-то женщина, затаив дыхание, проскользнула внутрь, медленно подошла к углу, где лежал Иисус, и молча, беззвучно свернулась клубком у его ног.

Иисус почувствовал, как женское тело поднимается от его стоп к коленам, к бедрам, к сердцу, до шее. Он протянул руку, нащупал косы, отыскал в темноте лицо, шею, грудь женщины, и та молча склонилась – вся ожидание и покорность. Она только дрожала, а тело ее все покрылось потом.

Тихо и нежно прозвучал исполненный жалости мужской голос:

– Кто ты?

Женщина только дрожала и молчала. Иисус пожалел, что задал этот вопрос, снова забыв о словах Ангела: разве имело значение, как ее зовут, откуда она пришла, ее телосложение, цвет, красота или уродство ее лица. Это был женский лик земли, грудь давила ее, множество сыновей и дочерей пребывало внутри нее, теснилось, не в силах выйти на свет, и вот она пришла к мужчине, который выведет их. Жалость переполнила сердца Иисуса.

– Иди ко мне, – тихо позвал он, привлекая ее к себе на грудь. – Прости, что я спросил, кто ты.

– Я – Руфь, – дрожа, ответила женщина.

– Руфь? Какая еще Руфь?

– Марфа.