Когда после многих лет борьбы и странствий на чужбине человек возвращается на родину, прикасается к камням отчизны и проводит взглядом по знакомым местам, в которых живет множество тамошних духов, воспоминаний детства и страстных желаний юности, холодный пот нежданно выступает на челе его.

Возвращение в родные края будоражит наши сердца. Словно мы возвращаемся после постыдных приключений в чужих, запретных краях. Там, на чужбине мы ощущаем вдруг тяжесть на сердце оттого, что бродим и питаемся желудями, как свиньи. Мы оглядываемся туда, откуда ушли, вздыхаем по теплу, благоустроенности, безмятежности, и возвращаемся, словно блудный сын к лону матери. У меня такие возвращения всегда вызывали тайное содрогание, похожее на предвкушение смерти, будто я возвращался, после ратных поединков и перипетий беспутной жизни в многожеланную землю отчизны. Будто темные подземные силы, уйти от которых невозможно, доверили тебе исполнение какого-то поручения, и теперь, по возвращении суровый голос, исходящий из глубин твоей земли, спрашивал: «Исполнил ли ты то, что тебе поручено? Предоставь отчет!»

Лоно земли безошибочно знает цену каждому из своих детей. И чем выше сотворенная им душа, тем труднее поручение возлагается: спасти или самого себя, или свою нацию, или весь мир. От того, какого рода будет поручение – первого, второго или третьего, зависит уровень твоей души.

Естественно, что восхождение, являющееся долгом души, для каждого человека должно быть начертано глубоко в земле, на которой он родился. Сотворившая тебя земля пребывает в тайном взаимодействии и согласии с твоей душой. Как корни дают дереву тайный наказ цвести и плодоносить, чтобы сами они получили законное обоснование и прошли свой путь до конца, так и родная земля дает тяжелые наказы рожденным ею душам, словно земля и душа созданы из одной и той же субстанции и устремляются на один и тот же приступ. И только душа есть величайшая победа.

Не отрекаться от своей юности до глубокой старости, всю жизнь пытаться претворить в обильное плодами дерево цветущую юность – таков, полагаю я, есть путь завершенного человека.

Душа прекрасно знает, – хоть зачастую и делает вид, будто забывает об этом, – знает, что ей предстоит дать отчет перед родной землей. Не перед родиной, но перед родной землей, потому что родная земля – нечто более глубокое, более скромное и немногословное, сотворенное из праха прадавних костей.

Таков Страшный Суд, земной и единственный, на котором – еще в живом существе твоем – решается дело о твоей жизни. Ты слышишь строгий голос праведного судьи, раздающийся из земли предков твоих, и содрогаешься. Что ответить? Закусив губы, ты думаешь: «О, если бы жизнь можно было прожить заново!» Однако уже поздно: только один раз за всю вечность предоставляется нам случай и никогда больше!

А детские воспоминания, которые стремятся отовсюду, еще более усиливают боль: толстая корка обволокла нашу откладывающую все на потом душу, заставив ее застыть в сутулости, морщинах и позорных привычках. Стремившаяся в многотрепетном полыхании юности захватить весь мир и не умещавшаяся в своем прекрасном юношеском теле, душа зябко дрожит теперь где-то в углу сморщившегося, одряхлевшего тела. Тщетно и старая и новая мудрость уговаривают ее терпеливо и с пониманием подчиниться закону неотвратимости, ибо так, – говорят они, недостойно утешая ее, – устремляются, побеждают, терпят поражение и ниспровергаются растения, животные и боги. Строптивая душа не приемлет подобных утешений, – да и как принять их? Ведь по закону этой же неотвратимости и родилась она, чтобы объявить войну.

Возвращение на родную землю – решающе. Удобная, коварная кора трескается, заслон открывается, оживают вампирами и мечутся, обретя полное сознание, те вероятные прежние «мы», которых мы убили, все те лучшие «я», которыми мы могли стать, но не стали из-за лени, убожества и малодушия.

И мука эта становится еще нестерпимее, когда родная твоя земля груба и неуютна. Когда ее горы, море и люди, созданные из скал и горько-соленой воды, не позволяют тебе ни на минуту почувствовать уют, стать мягче и сказать: «Довольно!» Криту присуще что-то нечеловеческое. Не знаю: может быть, Крит любит своих детей, и потому мучит их. Знаю только одно: он истязает их до крови.

Однажды, когда шейха Глайлана, сына Хараса, спросили: «Что должны делать арабы, чтобы не лишиться могущества?», он ответил: «Все будет хорошо, пока они будут держать в руках меч, носить на голове чалму и скакать на конях!» Я дышу воздухом Крита, смотрю на критян и не знаю никакого другого народа, который столь верно следовал бы этой гордой арабской заповеди.

В самый решающий час моей жизни, когда юноша из множества возможностей выбирает единственную, с которой соединяет свою судьбу, вступая в возраст зрелого мужа, в этот самый решающий час три критские истории спасли, – не спасли, а попытались спасти, – мою душу. Возможно, они могут спасти и другие души, а потому позвольте рассказать о них. Они очень простые, с толстой деревенской скорлупой, тот, кто сможет разбить эту скорлупу, трижды вкусит львиного мозга.

1. Один пастух из Аногии, сурового селения на скалистых склонах Псилорита, слушал, как односельчане рассказывали невероятные чудеса о Мегало Кастро. В этом городе есть якобы все блага мирские и при том – сколько душе угодно: соленой трески – навалом, сардин и копченой селедки – бочками, одни лавки забиты сапогами, в других продают в изобилии ружья, кинжалы, ножи и порох, еще в других выпекают каждое утро множество белого хлеба и булок. А как наступит вечер, есть там женщины, которые, если их потрогать, не норовят убить, как критянки, и тело у них – белое и вкусное, как булочка.

Наслушался пастух про все эти чудеса, потекли у него слюнки, и Мегало Кастро предстал в воображении его критским раем, где в изобилии соленая треска, ружья и женщины. Слушал он, слушал, и вот однажды в полдень не вытерпел, затянул потуже свой широкий пояс, повесил через плечо самую нарядную разукрашенную сумку, взял пастушеский посох и спустился с Псилорита. Через несколько часов показался Мегало Кастро. Был еще день, и городские ворота были открыты. Пастух остановился в воротах, – всего один шаг отделял его от рая. И вдруг душа его встрепенулась. Словно почувствовала душа его, что овладело ею желание и что не распоряжалась она уже собой полностью как тогда, когда была она свободною. И устыдилась душа. Нахмурился критянин: честолюбие восстало в нем.

– Захочу – войду, захочу – не войду, – сказал он. – Не войду!

Повернулся он к Кастро спиной и отправился обратно в горы.

2. В другом критском селе, в Белых горах, умер молодой и красивый парень. Четыре лучших его друга собрались вместе, и один из них сказал:

– Пошли посидим у него ночью, чтобы женщины отдохнули от плача.

– Пошли, – ответили все удрученно.

Был то первый молодец в селе, двадцати лет от роду, и смерть его была для них ножом в сердце.

– Знаете что, ребята, – сказал один из друзей, – сегодня мне принесли ракии, отменнейшей ракии, которая и мертвых воскрешает. Так я возьму с собой бутылку?

– Мать моя сегодня хлеба напекла. Принесу ячменных бубликов, – сказал другой.

– А у меня есть свиные колбасы. Захвачу с собой пару колец, – сказал третий.

– А я принесу стаканы и свежих огурцов, – сказал четвертый.

Взял каждый свою долю, спрятал под короткую суконную накидку, и вечером все четверо собрались в доме у покойника.

Украшенный цветами базилика и майорана, покойник лежал в гробу, установленном на кровати, посреди комнаты, ногами к двери, а вокруг причитали женщины.

Друзья поздоровались и сказали:

– Ступайте спать, женщины. Мы посидим с ним ночью.

Женщины ушли и заперлись в своих покоях. Друзья придвинули скамьи, поставили у ног ракию и закуску и со слезами на глазах смотрели на покойника. Все молчали. Прошло полчаса, прошел час. Наконец, один из них поднял глаза и сказал:

– Ну, что, ребята, выпьем по одной?

– А что? Мы ведь не покойники, выпьем! – отозвались все.

Они нагнулись, взяли закуски, один из них развел огонь, поджарил колбасу, и похоронная комната наполнилась аппетитными запахами. Друзья наполнили стаканы и, зажав их в ладонях, чтобы не было слышно, чокнулись.

– Бог его простит! За нас!

– За нас! Бог его простит!

Они выпили по стакану, затем по второму, по третьему, принялись за еду. Бутылка кончилась, и настроение поднялось.

Друзья снова посмотрели на покойника, и тут один из них указал краем глаза на покойника и неожиданно предложил:

– Ну, что, ребята, подрыгаем его?

– Подрыгаем!

Они подтянули шаровары, засунув край за пояс, чтобы было легче двигаться, перенесли покойника к порогу, открыли дверь во двор и поплевали на руки.

– Хоп! Хоп!

И они принялись подбрасывать мертвое тело.

3. И еще одна история, последняя.

Близился рассвет дня Воскресения Христова. В критских горах священник Кафатос спешил из одного села в другое, воскрешая Христа. Спешил он потому, что сел было много, а священник только один, и он должен был успеть совершить Воскресение до рассвета. Затянув пояс, в тяжелой ризе и с Евангелием в серебряной оправе, он пролазил всю святую ночь по горам, едва успевая перевести дыхание, – прибегал в одно село, творил воскресение и тут же, высунув язык, бросался в другое.

В последнем, вклинившемся между скал селении крестьяне собрались с зажженными лампадками в церквушке, украсив ее двери и иконы принесенными от ручья ветвями лавра и мирта. В руках у них были свечи, и они ждали Великого Слова, чтобы зажечь их.

И вот в тишине послышался шум осыпавшихся камней, словно лошадь торопливо взбиралась по склону.

– Идет! Идет!

Все устремились наружу. Восток уже розовел, небо улыбалось. Послышалось тяжелое дыхание, радостно залаяли пастушьи псы. И вдруг из-за кудрявого дуба выскочил с грудью нараспашку, весь в поту, разгоряченный спешкой, возбужденный от множества уже совершенных воскрешений Христа, черный, приземистый, с растрепанными волосами старый поп Кафатос.

В это мгновение из-за горной вершины появилось солнце. Священник одним прыжком очутился перед крестьянами, раскрыл объятия и закричал:

– Христос воскреснулся, ребята!

Знакомое затертое слово «воскрес» вдруг показалось ему маленьким, щупленьким, дряблым, не способным вместить в себя Великую Весть. Слово расширилось и окрепло в устах священника. Лингвистические законы изогнулись, сломались, следуя порыву души, и возникли новые законы. Так, сотворив новое слово, старый критянин впервые в то утро почувствовал, что воистину воскресил Христа во весь его огромный рост.

Страсть к свободе, которая даже в обмен на рай не соглашается отдать в рабство душу. Дерзкая игра, которая превыше любви и страдания, превыше смерти. Ломка старых мерок, даже самых священных, если в них уже тесно. Вот три великих клича Крита.

Три эти истории вызывают в душе бесхитростную радость вот почему: в историях этих действуют не философы и моралисты, в тиши и покое выстраивающие, а затем провозглашающие свои высокие и сложные теории, но простые люди, критские крестьяне, которые, следуя внутреннему порыву и не теряя привычного ритма, совершают восхождение на высочайшие вершины, доступные человеку, – к свободе, к презрению смерти, к созданию нового закона. Здесь являет себя благороднейшая природа человека. Потому что видно, как двуногий скот, следуя по иным, отличным от интеллектуальных, путям, сумел стать человеком. Таким образом, путь на роковую интеллектуальную Голгофу становится более ответственным. Потому что, смотря на критян, понимаешь: если ты не станешь человеком, то виноват в этом ты и только ты. Ведь если этот высокий вид, Человек, существует, если он появился на земле, то твое падение и малодушие не имеют уже никакого оправдания.

На Крите душа, не желающая обманывать ни себя, ни других, как нигде более, встречается лицом к лицу с одногрудой богиней, не делающей поблажек никому, не садящейся на колени ни к богу, ни к человеку, – с Обязанностью.

Несколько дней бродил я по дорогим сердцу старым пристанищам моей юности. Я гулял у моря, где под вечер дул тот же свежий ветерок, который касался моих волос, когда они были еще черными. Так же пахло жасмином, базиликом и майораном, когда я прогуливался вечерами по узеньким улочкам, и через открытые двери было видно, как девушка поливает во дворе вазоны…

Бессмертна юность воздуха, запаха, моря. Постарели только дома да мои давние друзья. Многих не узнал я, многие не узнали меня. Они смотрели на меня, и было видно, что я кого-то напоминаю им, но вот кого? Вспоминать им было лень, и они проходили мимо. Только один из них, увидав меня, остановился и, оторопев от неожиданности, раскрыл объятия.

– Это ты, старый дружище?! – воскликнул он. – Ты?! Как ты изменился!

Упитанный, держа во рту пустую трубку, чтобы вдыхать запах и, обманывая таким образом самого себя, бросить курить, мой старый закадычный друг, – третий из основателей «Филики Этерии», – обнимал, ощупывал и снисходительно разглядывал меня.

– Как ты похудел! Как помрачнел! Щеки запали, лоб весь в подъемах и ухабах, брови колючие, как тернии, а глаза мечут огонь. Что с тобой? Все еще горишь? Все еще странствуешь по миру? До каких пор?

– Пока буду жив. До тех пор, когда не смогу больше меняться, стану блаженным, умершим, с погасшей трубкой во рту и буду насмехаться над людьми.

– Это я постарел? Это я умер? – воскликнул друг и засмеялся шипящим презрительным смешком.

Я не стал отвечать. Чувство печали и негодования против старого друга внезапно овладело мной. Как я любил его! С какой уверенностью и порывом разрушали мы старый мир и строили новый, когда с божественной и комичной заносчивостью юности бродили до самого рассвета по улицам Мегало Кастро! Нам было тесно в стенах нашего маленького города, в идеях, которым учили нас учителя, в привычных радостях и честолюбивых устремлениях людей. Мы все говорили: «Сокрушим границы!» Какие границы? Мы и сами того не знали. Только широко разводили руки в стороны, словно задыхаясь.

И вот друг мой опустил руки, стал дышать спокойно, и если у него и есть какое недозволенное желание, он пытается избавиться от него, куря трубку без табака.

– Что это потянуло тебя в Россию? – спросил меня отец вечером, в первый день моего приезда.

Он смотрел на меня исподлобья, с трудом сдерживая гнев. Вот уже годы, он все ждал, что я открою контору, буду ездить по селам, заведу себе крестников, кумовьев и множество друзей, а затем выставлю свою кандидатуру и меня изберут в парламент. А вместо этого я странствую по свету и, как он слышал, пишу книги. «Что еще за книги? – спросил он во время последней нашей встречи. – Сказки, любовные посланья да причитанья? И не стыдно?! Только скопцы да монахи пишут. Стань, наконец, на свое место, – ты ведь мужчина, так и занимайся мужской работой!»

Поэтому теперь он искоса взглянул на меня и прошипел:

– Может, чего доброго, большевиком стал? Ни Бога, ни родины, ни чести, – добро пожаловать, собаки!?

Я решил, что это самый подходящий момент рассказать ему о событиях в России и о новом мире, который строят там. И вот я принялся простыми словами объяснять, что там нет ни богатых, ни бедных, что все там работают и все едят, что нет там больше господ и рабов, все там – хозяева, новое человеческое общество, высшая мораль, самая честная честь, новое поколение. Россия идет впереди, указывая путь, а весь мир следует за ней, чтобы справедливость и счастье воцарились, наконец, на земле.

Я разошелся, принялся проповедовать, а отец молча слушал меня, крутил закрутку, комкал ее и снова крутил, так и не решившись закурить. «Слава Богу, – подумал я. – Понял».

Вдруг он взволнованно вытянул руку. Я замолчал. Отец покачал головой и сказал:

– Все то, что ты говоришь, – доброе и святое дело. Только будет ли так?

Это значило: говори себе, говори, если не надоело. Все это – пустые слова, от которых и не холодно и не жарко. Но смотри, несчастный, не вздумай претворять их в действие!

И правда, – хорошо было бы, если бы я смог претворить их в действие. Но я боялся, что не смогу. Дикая сила моего рода угасла во мне, пиратский корабль прадеда затонул, действие стало словом, кровь – чернилами, и вместо того, чтобы идти в битву, сжимая копье, я сжимал маленькую авторучку и писал. Контакт с людьми плохо влиял на меня, уменьшал мою силу и любовь. Только когда, оставаясь наедине с собой, я размышлял о судьбе человеческой, сердце мое переполнялось состраданием и надеждами.

Но теперь, возвратившись из космогонической мастерской Советской России, я набрался отваги. «Разве человек не может одолеть собственное злополучие и недостатки? – говорил я. – Может. Позорно только принимать пассивно то, что дала мне природа. Я восстану!»

И как раз тогда, когда в том была нужда, вдруг объявился богатый дядя, который дал мне некоторую сумму, чтобы я не шатался больше неприкаянно по свету, занялся делом, открыл адвокатскую контору, стал депутатом парламента, а то и министром, и прославил наше родовое имя. Я ведь, как-никак, был первым образованным в роду, первым, кто раскрыл книгу и стал читать, – стало быть, это был мой долг.

Обо всем этом я думал, но еще не мог закрыться в конторе, – я задыхался. Другой путь поведет меня к деятельной жизни. Какой? Я еще не знал. Подумывал о том, чтобы нанять рабочих, заняться вместе с ними одним делом, есть одинаковую пищу, носить одинаковую одежду, чтобы не было хозяина и рабочих, чтобы вообще не было рабочих, а были только сотрудники, обладающие равными со мной правами.

Я ведь возвратился из России и хотел тоже предпринять микроскопическую попытку покинуть свою башню из слоновой кости и трудиться вместе с людьми.

И тогда, словно Судьбе захотелось вдруг поиграть со мной, я познакомился со старым рабочим-рудокопом – Зорбасом.