Еще находясь в Италии, я получил от Министерства Социального Обеспечения телеграмму с предложением возглавить Генеральное Управление Министерства и отправиться с особой миссией на Кавказ, где более ста тысяч греков подвергались опасности, и попытаться спасти их, переправив в Грецию.

Впервые в жизни мне представлялась возможность действовать и бороться уже не с теориями да идеями, не с Христами да Буддами, но с живыми, облаченными в плоть и кость людьми. Я обрадовался, потому что мне уже надоело сражаться с тенями и скитаться из края в край, таская за собой вопросы и выискивая ответы. Вопросы то и дело возникали новые, а ответы то и дело отодвигались: вопросы громоздились друг на друге, словно змеи, и душили меня. Представлялась прекрасная возможность проверить, только ли практика способна дать ответ, рассекая своим мечом неразрешимые узлы теории.

Согласился я и по другой причине: мне было больно за мою вечно распинаемую нацию, которой опять грозила опасность на Прометеевой горе Кавказе. Не Прометей, но Греция была вновь пригвождена теперь Властью и Насилием к Кавказу, который есть ее крест, и нация взывала. Взывала о спасении не к богам, а к людям – к своим детям. Так, отождествляя нынешние страсти с вечными страстями Греции, вознося современное трагическое действо до символа, я дал согласие.

Я уехал из Италии, прибыл в Афины, взял с собой десяток избранных соратников, большинство из которых были критяне, и отправился на Кавказ, чтобы увидеть на месте, как можно спасти тысячи этих душ. На юге курды хватали греков и прибивали всем им подковы к ногам, с севера шли с огнем и мечом большевики, а посредине находились батумские, сухумские, тифлисские и карские греки, на шее которых все туже затягивалась петля, – нагие, голодные, больные ждали они смерти. И снова с одной стороны – Власть, с другой – Насилие, вечные союзники.

Как прекрасно устремляться к трудной цели вместе с пламенными и честными соратниками. Мы оставили позади берега Греции, и вот однажды утром из мутного сочетания моря и неба появился совсем бледный Константинополь.

Слегка накрапало, белоснежные минареты и черные кипарисы пробивались сквозь туман, словно мачты затонувшей флотилии. Святая София, Дворцы, полуразрушенные крепостные стены столицы империи исчезали среди тихого, безнадежного дождя. Собравшись на носу парохода, мы пытались пронзить взглядами густую мглу. Один из моих товарищей выругался.

– Будь ты проклята, блудница, спящая с турком! – сказал он со слезами на глазах.

– Пройдут года и времена, и снова будет нашим… – пробормотал другой.

А мое сердце даже не дрогнуло. В другой раз, окажись я в этих легендарных водах, мне вспомнились бы сказания и народные песни, великие чаяния переполнили бы сердце мое, а на руках моих я чувствовал бы крупные, горячие слезы иконы Богородицы. Но в тот день легендарный город показался мне очень далеким, очень нереальным зеркальным отображением желания, созданием из тумана и воображения.

Два дня мы издали смотрели на Константинополь, ожидая, когда море успокоится и мы снова отправимся в путь. Я был рад, что шел дождь и мы не видели его, радовался, что поднявшаяся на пароход турецкая охрана не позволила нам сойти на берег и ступить на отуреченную святую землю. Все это очень хорошо гармонировало с моим горестным, раздраженным душевным настроем, с гордым до безумия сердцем, не желавшим показать, как ему больно.

Шел дождь. Константинополь все время погружался в пучину. Море стало сочно-зеленым, и волны мало-помалу успокаивались. Утром третьего дня мы, наконец, отплыли. Мы прошли через Босфор. Густые сады были видны все реже. Все реже попадались и дома. И европейский и азиатский берег слева и справа становились суровее. Мы вошли в грозные воды Черного моря. Снова подул сильный ветер, запахло соленым морем, волны бросались, вскруглялись, пенились и ржали, словно белые кони Гомера. Собравшись у меня в каюте, мы говорили о многострадальной израненной бессмертной Греции, о нашей ответственности там, куда мы направлялись и о том, что мы должны не посрамить родину.

Не буду рассказывать о перипетиях нашей миссии. Целый месяц скитались мы с товарищами по городам и селам, где были разбросаны греки. Мы проехали через Грузию и оказались в Армении. В те дни вблизи Карса курды схватили трех греков и подковали их, как мулов. Они стояли уже неподалеку от Карса, и пушки их грохотали и днем и ночью.

– Кто-то из нас должен остаться в Карсе, чтобы собрать всех греков, мужчин, женщин и детей, их скот и пожитки, а затем отвести их в Батумский порт, – сказал я. – Я уже послал рапорт и теперь ожидаю прибытия кораблей, которые привезут продовольствие, одежду, медикаменты и заберут людей. Кто хочет остаться в Карсе? Миссия будет опасной, предупреждаю заранее!

Старейшины карских греков слушали, собравшись вокруг и ожидая от наших слов решения своей судьбы.

Все десять товарищей тут же изъявили желание остаться. Я остановил выбор на самом видном из них, раненном в старых войнах, моем старом любимом соученике. Держался он молодцом, легко и беззаботно, радуясь, что можно поиграть со смертью.

– Оставайся ты, Ираклис, – сказал я. – Бог Греции да будет с тобой!

– Если откину копыта, не поминайте лихом! – засмеявшись, ответил тот. – А вас Бог простит!

Мы простились, пожав ему руку. Через несколько недель он прибыл в Батуми весь в пыли, в изодранной одежде, совсем черный, следом за ним шла огромная толпа карских греков со своими волами, конями и пожитками, а посредине – священник с церковным Евангелием в серебряной оправе и старцы, прижимавшие к груди святые образа. Они были вырваны с корнем из родной земли и теперь направлялись заново пустить корни в свободной Греции.

Между тем и мы собрали всех грузинских греков. Однажды утром я услышал радостные крики и ружейные выстрелы, бросился в порт и увидел первые греческие корабли, пришедшие за ними.

Тяжелой была эта борьба. Мы изнемогали от усталости, бессонницы, тревог. Иногда я тайком бросал взгляд на грозные легендарные горы, на спокойные равнины, на здешних жителей – очень красивых, с большими восточными глазами, неодолимо ласковой и беззаботно смеющейся душой. Они пили, плясали, любили и гибли с благороднейшим изяществом, словно пестрые насекомые.

У меня не было времени, да и желания отвлекаться от тяжкого долга, приведшего меня в эти края. Я видел вокруг мужчин, женщин и маленьких детей, которые, голодные и отчаявшиеся, сбившись в кучу, смотрели мне в глаза, ожидая от меня спасения. Разве мог я предать их? «Я спасусь или погибну вместе с вами, – говорил я им. – Не бойтесь, братья, будем держаться все вместе!» А иной раз я говорил им о нашей многострадальной нации, с которой веками воюют, стремясь истребить, варвары, голод, бедность, землетрясения, раздоры, но она – бессмертна, и вот уже тысячи лет живет и побеждает! Так, думая о Греции, эти несчастные сумели выдержать.

Только однажды вечером, – вспоминаю о том со стыдом, – я чуть не совершил предательство. Однажды вечером в Батуми я был в саду у моря, вымощенном крупной белой галькой, а вокруг – арабский тростник, увитый цветами вишневого цвета. В те дни невыносимая тревога снедала меня: другие корабли не приходили. Придут ли они или не придут? Спасутся ли все эти души, ответственность за которые лежала на мне? За несколько дней до того я познакомился с грузинкой Варварой Николаевной, а в тот вечер она пригласила меня в сад: она видела, что я очень удручен, и пожалела меня. Никогда не видел я женщины более красивой. Она была не просто красивой: в ней было нечто иное, чего нельзя передать словами. Зеленые глаза, обворожительные и опасные, как у змеи, чуть хриплый голос, полный обещания, отказа и нежности. Я смотрел на нее, и разум мой затуманивался, дочеловеческое рычание поднималось из глубин моего существа, внутри меня разверзались глубокие черные пещеры, из которых появлялись прадавние косматые предки, рычавшие, смотря на Варвару Николаевну.

Я смотрел на нее и думал: это мгновение не повторится никогда. Эту женщину я не встречу больше никогда. Миллионы лет длилась работа бесконечного множества событий, совпадений, случайностей, судеб, чтобы эта женщина и этот мужчина родились и встретились на побережьи Кавказа, в саду с арабским тростником, покрытым цветами. Позволим ли мы этому божественному мгновению уйти от нас?

Женщина повернулась ко мне и сказала, прикрыв глаза:

– Николай Михайлович, давайте уедем.

Я вздрогнул. То, чего я желал, но не решался сказать, решилась женщина.

– Уедем! – ответил я. – Куда?

– Далеко. Муж мне надоел, здесь я задыхаюсь, чахну. Мне жаль моего тела, Николай Михайлович. Мне жаль его, давайте уедем.

Я крепко ухватился за стул, на котором сидел, боясь, как бы не вскочить и не схватить ее за талию: лодочка стояла рядом у берега, – войдем же в нее и уедем. Я боролся, пытаясь найти ответ.

– А как же долг, Варвара Николаевна? Как же тысячи людей, которые ждут от меня спасения?

Женщина резким движением сорвала с головы шелковую ленту, и голубые волосы волнами рассыпались по ее плечам. Она упрямо сжала губы и воскликнула с сарказмом:

– Долг! Один, – вот что я тебе скажу! – только один есть долг: не упустить своего счастья. Схватить его за волосы. Схвати же меня за волосы, Николай Михайлович, – никто нас не видит.

Я смотрел на море: только демоны порывались изнутри меня, и ни одного ангела. Судьба стояла передо мной и ждала. Так длилось некоторое время. И вдруг женщина, сильно побледнев, вскочила.

– Довольно! Ты не согласился сразу же, не схватил меня за волосы, – ты стал взвешивать выигрыш да проигрыш. Теперь поздно! Даже если ты согласишься теперь, я не соглашусь! Прощай, Николай Михайлович! Поздравляю: ты – честный человечишка, что называется «столп общества». От души поздравляю!

Сказав это, она залпом осушила стакан терпкого армянского вина.

Теперь, тысячи лет спустя, в безрадостной старости я закрываю глаза, и вновь вижу арабский тростник, вновь ударяет в виски мои Черное море, и Варвара Николаевна приходит и садится напротив, уже не на стул, а, скрестив ноги, прямо на белую гальку. Все смотрю и смотрю на нее и думаю: хорошо ли я сделал, что не схватил за волосы божественное мгновение?

И говорю со вздохом: «Не раскаиваюсь!»

Через две недели я уезжал с Кавказа. Последние дни были очень горестны. Правда, корабли уже начали увозить людей, я видел, что мое вступление в практическую жизнь дало плоды, видел, как эти трудолюбивые греки уже пускают корни в Македонии и Фракии, как наши старые, пришедшие в запустение, попранные варварами земли наполняются пшеницей, табаком и греческими ребятишками. Я должен был быть доволен. Однако тайный червь точил мне сердце, я еще не видел четко лицо новой моей тревоги, чувствуя только ее горечь.

Когда я уже собрался сесть на пароход, один старый понтиец подошел ко мне и сказал:

– Слышал я, господин, что ты ученый, и хотел бы спросить с твоего позволения об одной вещи: лидийцы, которые участвовали в Троянской войне, были греками?

Я был захвачен врасплох: никогда не думал я, что это может стать проблемой, мучающей человека.

– Греками? Конечно же, нет. Они были лидийцами, атолийцами.

Старик покачал головой:

– Стало быть, правду говорят, что ты отрекся от всего отческого. Прощайте!

Это были последние слова, услышанные мной на Кавказе.

Впоследствии я часто вспоминал этого старого понтийца и мало-помалу начал понимать: не столь важно, какая проблема мучает тебя – большая или малая, важно, чтобы она тебя мучила. Важно найти повод к мучениям. То есть приучить свой разум к тому, чтобы уверенность не доводила до одури, находить перед собой закрытую дверь и пытаться открыть ее. «Не могу жить без уверенности», – говорит человек, спешащий удобно устроиться, точно знать, куда ступить, есть и не видеть за хлебом своим бесчисленного множества открытых голодных ртов. «Не желаю, не могу жить без неуверенности», – возглашают другие и не едят со спокойной совестью, не видят снов без кошмаров, никогда не говорят: «Мир этот безупречен. Да будет он неизменным во веки веков!» Такие люди, – спасибо им! – соль Божия, предохраняющая душу от загнивания. Я смеялся, насмехался, слушая старого понтийца с его комической тревогой. Но теперь, если бы мы снова увиделись, я заключил бы тебя в объятия, брат мой и соратник!

Корабль был заполнен людьми, с корнем вырванными из родной земли, которых я вез, чтобы посадить в почве Греции. Люди, кони, быки, корыта, колыбели, постели, святые иконы, Евангелия, сапы и мотыги, спасшиеся от большевиков и курдов, направлялись в свободную Грецию. Без стыда признаюсь, что я был глубоко взволнован. Я был словно кентавр, а вся эта ватага корабельная была моим телом от шеи и ниже.

Черное море слегка волновалось, имело цвет темной синьки и пахло арбузом. Слева проплывали некогда принадлежавшие нам берега и Понтийские горы, справа – сверкающее, бескрайнее море. Кавказ уже утонул в солнечных лучах, но сидевшие на корме спиной ко мне старики были не в силах оторвать взгляд от любимого горизонта. Кавказ исчез, словно рассеявшийся призрак, все так же непоколебимо, неугасимо оставаясь в зеницах глаз их. Тяжело, очень тяжело душе оторваться от родины. Горы, море, любимые люди, бедный любимый домик – все это щупальца осьминога, который и есть душа.

Я сидел на носу корабля, на свернутых канатах, а вокруг меня толпились мужчины и женщины – из Карса, из Сухуми, спасшиеся бегством из Тайгана. Страданиям их не было конца, и каждому не терпелось рассказать о них, чтобы на душе полегчало. Я слушал, восхищаясь втайне выдержкой ромейской нации. Потому что когда они оплакивали своих пропавших близких, сожженные дома, вспоминали пережитые ужасы и голод, кто-нибудь из них вдруг вставлял грубую шутку, от которой несчастье вмиг исчезало, и головы снова бодро поднимались. Когда молодая пышная женщина оплакивала убитого мужа, верзила с черными, как смоль, обвислыми усами тронул ее за плечо своей огромной ручищей и сказал:

– Не горюй, Мариорица! Даже если двое останутся на всем свете, – я и ты, к примеру, – греческая земля снова наполнится детьми!

Он огляделся вокруг.

– Знаете, братья, где надежда мира? Думаете, в голове? Нет, ниже! Думаете, в сердце? Нет же, нет, ниже, намного ниже!

Он бросил быстрый взгляд на женщин и добавил:

– Кабы не женщины, показал бы я вам, где находится надежда мира! Так что, не плачьте!

Женщины покраснели, мужчины засмеялись:

– Ты ведь остался без жены, Феодорис. Спасибо, что рассмешил нас!

Только один человек сидел в стороне и молчал. Он не смеялся и не рассказывал о своих страданиях, словно и не желая, чтобы ему полегчало. Звериное тело, бычья шея, длинные ручищи, доходившие чуть ли не до колен, распахнутая густо поросшая волосами грудь. Никогда не приходилось мне встречать человека столь похожего на медведя.

Все уже разошлись и уснули, улегшись на своих лохмотьях, а он все сидел, вытянув свою толстую шею и смотря на море. Я подошел к нему и почувствовал, как беспокойная сила изливается от этой неподвижной человеческой громады.

– Все молчишь, – начал я, чтобы завязать разговор.

Он повернулся, посмотрел на меня и вытянул руки, так что кости хрустнули.

– А о чем говорить? О страданиях, чтобы стало легче? Не хочу, чтобы стало легче.

Он замолчал, затем поднялся, будто намереваясь уйти, и снова сел. Чувствовалось, что внутри него происходит борьба: говорить ему не хотелось, но сердце было уже полно через край, и поскольку мы остались одни и опустилась ночь, он несколько смягчился.

– Видел горы и леса Кавказа? Я годами бродил по ним в одиночестве. Меня прозвали диким вепрем, потому что я ни с кем не общался. Ни в харчевню не ходил, ни в церковь. Так вот и бродил сам по горам. Камень за камнем все горы съел. Скалоруб, камнетес, угольщик. Гол да убог. Но я был молод, силен, как зверь, и ни в ком не нуждался. Однажды, взбираясь на гору, я вдруг почувствовал, как сила распирает меня, и, чтобы не лопнуть, принялся крушить гору, рубить самые толстые сосны и строить дом у источника. Я построил его полностью – с окнами и дверями. Женщины и мужчины из ближайшей деревни пришли посмотреть на него, принесли вино и закуску. А я уселся на скале напротив и смотрел на него. Подошла ко мне одна девушка, села рядом и тоже стала смотреть. И пока мы смотрели, потерял я голову, а утром оказался женат.

Он вздохнул.

– Оказался я женат. Головокружение прошло, разум вернулся с высоких гор.

– Что есть будем, жена? – спрашиваю. – Я и себя прокормить не могу. А двоих-то как? А еще и детей?

– Будь спокоен, – говорит она. – Пошли в церковь.

– Что мне в церкви делать? Не пойду.

– Пошли, говорю.

Пошли мы, перекрестились и приободрились.

– А теперь пошли работать на нашем поле, – говорит жена.

– На каком еще поле?! Сплошные камни!

– Разобьем камни, уберем их и будет земля.

Мы пошли, разбили камни, добыли землю и посадили деревья.

– Пошли теперь подстрижем маслины, – снова говорит жена.

– Какие еще маслины? Сухостой.

– Пошли, тебе говорят.

Пошли мы и обрезали сухие ветви. Мы садили и стригли деревья, имели вдоволь хлеба, и масла было у нас вдоволь. Дед мой, – Бог да благословит прах его! – говаривал: «Не бойся ни бедности, ни наготы, лишь бы жена была хорошая!»

Он снова умолк, схватил конец веревки и принялся потрошить его конец ногтями, словно дикий кот, и в темноте было слышно скрип его зубов.

– А потом? Потом? – спросил я взволнованно.

– Довольно! Думаешь, я тоже буду рассказывать про свои страдания?

– А твоя жена?

– Довольно, я сказал!

Он зажал голову между колен и больше не заговорил.

«Слезы человеческие могут вращать водяные мельницы на всей земле, но мельницы Божьей не вращают», – сказал мне как-то в одном селе столетний македонянин, гревшийся на солнце, сидя на пороге своей хижины. Любовь и сострадание – дочери человеческие, но не Божьи. Какие невыносимые страдания вез этот корабль в Грецию! Но спасибо времени, – оно нас жалеет. Время – губка, которая все стирает. Свежая весенняя травка вскоре покроет могильные плиты, и жизнь, тяжело дыша, снова пойдет в гору.

Звезды заполнили небо. Мое любимое созвездие Скорпиона с изогнутым хвостом и красным глазом гневно поднималось из моря. Вокруг меня было страдание человеческое, а вверху надо мною – молчаливое, нелюдимое, грозное звездное небо. Все эти светящиеся знаки, конечно же, обладают скрытым смыслом. Этот тысячеокий Аргус, конечно же, хранит какую-то страшную тайну. Какую? Не знаю. Чувствую только в глубине души, что эта тайна совершенно чужда сердцу человеческому. Словно два отдельных царства есть в мире – царство человеческое и царство Божие.

В таких вот беседах, с такими мыслями миновали мы Черное море и снова увидели вдали, теперь уже утопающий в солнечных лучах, обильный садами, минаретами и развалинами Константинополь. Спутники мои взволнованно перекрестились и стали молиться ему. Один из них свесился с корабельного носа и крикнул: «Держись! Держись, мать!» А когда показались берега Греции, священник из Сухуми, встал, надел епитрахиль, воздел к небу свои старческие руки и громко, чтобы слышал Бог, возгласил: «Господи! Господи! Спаси народ Твой, помоги ему пустить корни в новой земле, создать из камня и дерева церкви и школы, дабы прославлять на любимом Тобою языке имя Твое!»

Мы оставили позади берега Фракии и Македонии, обогнули главы Афона и вошли в Салоникский порт. Миссия моя длилась одиннадцать месяцев, в продолжение которых один за другим прибывали с Кавказа корабли, груженные людьми и животными, и новая кровь вливалась в жилы Греции. Я ездил по Македонии и Фракии, выбирал оставленные турками поля и села и отдавал их новым владельцам, которые принимались пахать, сажать, строить. Думаю, одна из самых закономерных радостей человеческих – видеть, что старания его приносят плоды. Как-то один русский агроном повез меня и Истрати в пустыню близ Астрахани. Он простер руки, обнял, торжествуя, бескрайние пески и сказал: «У меня тысячи рабочих, которые сажают особый вид травы с длинными корнями, которая удерживает дождевую воду и почву. Через несколько лет эта пустыня станет садом». Глаза его сияли. «Смотрите! Видите вокруг села, сады, ручьи?» – «Где? Где? Ничего мы не видим!» – удивленно воскликнул Истрати. Агроном улыбнулся. «Вы увидите их через несколько лет», – сказал он и воткнул в песок палку, словно давая клятву.

Теперь я убедился, что он был прав. И я так же видел людей, сады и ручьи на лежавших вокруг заброшенных землях, которые делили между собой мои спутники. Я слышал звон колоколов в будущих церквях, шум и смех детишек, играющих на школьном дворе. Цветущее миндальное дерево было передо мной: стоит протянуть руку, и я сорву ветку. Потому что, страстно веря в то, чего еще не существует, мы создаем это. Несуществующее – то, чего мы не желаем достаточно, то, что мы недостаточно полили своей кровью, чтобы дать ему силу устремиться за темный порог небытия.

Когда все уже было позади, я вдруг почувствовал усталость. Я не мог стоять на ногах, не мог есть, спать, читать, – я был истощен. До тех пор, пока было нужно, я мобилизовал все свои силы, и душа поддерживала тело, не позволяя ему пасть, но едва битва окончилась, прекратилась и внутренняя мобилизация, тело осталось беззащитным и пало. Однако я успел исполнить порученную мне миссию, был теперь свободен и дал себе отставку.

И тут же я повернулся в сторону Крита. Пройду по его земле, прикоснусь к его горам и наберусь сил.