В четверг Гоголь отправился в церковь еще до заутрени. Он был так слаб, что с трудом держался на ногах. Он не хотел в этот день ничего есть, и когда после съел просфору, то назвал себя обжорою, окаянным, нетерпеливцем и сокрушался сильно. Друзья ужасались и умоляли его принять хоть какую-то пищу, но Гоголь отказывался.

В один из последующих дней он поехал на извозчике в Преображенскую психиатрическую больницу, где находился Иван Яковлевич Корейша, считавшийся прорицателем. Гоголь некоторое время стоял в снегу на ветру у ворот больницы, но внутрь не зашел, а велел везти себя домой.

С понедельника обнаружилось его совершенное изнеможение. От длительной голодовки кишечник у него перестал работать, да и почки еле справлялись. Гоголь уже не мог ходить и слег в постель, лишь иногда при помощи слуг перебираясь в кресло. Из этого кресла он выбирался только затем, чтобы помолиться, стоя на коленях перед иконой. Призваны были доктора, но писатель отвергал все прописываемые ими снадобья. Он ничего не говорил и почти не принимал пищи. Просил только по временам пить и глотал по нескольку капель воды с красным вином. Так прошла неделя.

Напрасно близкие люди старались вывести его из этого положения.

– Надобно же умирать, а я уже готов, и умру… – отвечал им Гоголь.

Он сделал некоторые важные завещания: дал вольную Якиму (он и раньше предлагал это своему слуге, но тот отказывался), разослал последние карманные деньги бедным и на свечки. От наследства матери он уже давно отказался прежде.

Друзья пригласили к Гоголю лучшего московского врача того времени – Алексея Терентьевича Тарасенкова, который был врачом не только общей практики, но и психиатром. Он оставил свои воспоминания о последних днях Гоголя: «…передо мною был человек, как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Все тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда».

Тарасенков настаивал, что коли Гоголь не может принимать плотной пищи, то чтобы он хотя бы побольше пил: бульоны могли поддержать его силы. Но и на это умирающего писателя едва могли уговорить. Тогда принялись обманывать: когда Гоголь просил воды, мешали ее с бульоном.

– Зачем подаешь мутное? – спрашивал Гоголь, но все же пил.

Граф Толстой, отчаявшись, поехал к митрополиту Филарету, чтобы словом архипастыря подействовать на расстроенное воображение кающегося грешника. Филарет приказал передать больному, что сама церковь повелевает в недугах предаться воле врача. Но и это не возымело действия.

Приходский священник являлся к Гоголю ежедневно. При нем нарочно подавали постные лакомства: саго, чернослив… Священник начинал первый и убеждал больного есть вместе с ним. Гоголь подчинялся, словно через силу проглатывал несколько сушеных ягод. И все время требовал читать молитвы.

К умирающему наведался его старый знакомый Лев Иванович Арнольди (единоутробный брат Смирновой-Россет). Он вспоминал: «…на постели, с закрытыми глазами, худой, бледный, лежал Гоголь; длинные волосы его были спутаны и падали в беспорядке на лицо и на глаза; он иногда вздыхал тяжело, шептал какую-то молитву и по временам бросал мутный взор на икону, стоявшую у ног на постели, прямо против больного. В углу, в кресле, вероятно утомленный долгими бессонными ночами, спал его слуга, малороссиянин».

«Друзья старались подействовать на него приветом, сердечным расположением, умственным влиянием; но не было лица, которое могло бы взять над ним верх; не было лекарства, которое бы перевернуло его понятия; а у больного не было желания слушать чьи-либо советы, глотать какие-либо лекарства», – сокрушался доктор Тарасенков.

«Пропуская лишь несколько капель воды с красным вином, он продолжал стоять коленопреклоненный перед множеством поставленных перед ним образов и молиться. На все увещания он отвечал тихо и коротко: “Оставьте меня; мне хорошо”. Он забыл обо всем: не умывался, не чесался, не одевался», – писал Плетнев Жуковскому.

– Не трогайте меня, пожалуйста! – умолял Гоголь друзей, пытавшихся ему помочь.

Отчаявшись, доктора предложили прибегнуть к гипнозу. Вызвали гипнотизера, но, когда тот стал делать пассы, Гоголь принялся извиваться всем телом и умолять:

– Оставьте меня!

Продолжать «магнетизирование» было нельзя.

Переворачивая писателя, доктора умудрились поставить ему послабляющий суппозитарий. Это вызвало опорожнение кишечника, и на следующий день Гоголь выпил без прекословия чашку бульону. Это вызвало в сердцах его друзей надежду, которая, увы, скоро угасла. Гоголь не собирался жить. Одними из последних сказанных им в сознании слов была фраза: «Как сладко умирать!».

Но «сладко умереть» Гоголю не дали.

Врачи созвали консилиум. Верховодил доктор Степан Иванович Клименков, поразивший Тарасенкова своим грубым и бесцеремонным обращением. Он и другие эскулапы принялись осматривать больного: «Когда давили ему живот, который был так мягок и пуст, что через него легко можно было ощупать позвонки, то Гоголь застонал, закричал. Прикосновение к другим частям тела, вероятно, также было для него болезненно, потому что также возбуждало стон и крик. На вопросы докторов больной или не отвечал ничего, или отвечал коротко и отрывисто “нет”, не раскрывая глаз. Наконец, при продолжительном исследовании, он проговорил с напряжением: “Не тревожьте меня, ради бога!”» – так описывал этот осмотр Тарасенков. «Усиленное стремление умерщвлять тело совершенным воздержанием от пищи, неприветливость к таким людям, которые стремятся помочь ему в болезни, упорство не лечиться – заставили предположить, что его сознание не находится в натуральном положении», – записал он.

То есть Гоголя посчитали сумасшедшим, и это дало врачам право не церемониться: «Обращение их было неумолимое; они распоряжались, как с сумасшедшим, кричали перед ним, как перед трупом».

Решено было кормить больного насильно. Прописали укрепляющую бульонную ванну и пиявки на нос. Тарасенков считал все эти меры бесполезными и удалился, «чтоб не быть свидетелем мучений страдальца». Далее он вспоминает: «Когда я возвратился через три часа после ухода, в шестом часу вечера, уже ванна была сделана, у ноздрей висели шесть крупных пиявок; к голове приложена примочка.

Рассказывают, что, когда его раздевали и сажали в ванну, он сильно стонал, кричал, говорил, что это делают напрасно; после того как его положили опять в постель без белья, он проговорил: “Покройте плечо, закройте спину!”; а когда ставили пиявки, он повторял: “Не надо!”; когда они были поставлены, он твердил: “Снимите пиявки, поднимите (ото рта) пиявки!” – и стремился их достать рукою. При мне они висели еще долго, его руку держали с силою, чтобы он до них не касался».

Все эти меры, мучительные для Гоголя, никакого результата не принесли. «Пульс скоро и явственно упал, делался еще чаще и слабее, дыхание, уже затрудненное утром, становилось еще тяжелее…» Больной то просил пить, то с ним делались обмороки.

«В это время он уже так ослабел, что голова его не могла держаться на шее и падала машинально, как у новорожденного ребенка», – писал Тарасенков. Он понимал, что Гоголь умирает, и предлагал дать ему возможность покинуть этот мир без лишних мучений.

«В двенадцатом часу ночи стали холодеть ноги. Я положил кувшин с горячею водою, стал почаще давать проглатывать бульон, и это, по-видимому, его оживляло; однако ж вскоре дыхание сделалось хриплое и еще более затрудненное; кожа покрылась холодною испариною, под глазами посинело, лицо осунулось, как у мертвеца. В таком положении оставил я страдальца, чтобы опять не столкнуться с медиком-палачом, убежденным в том, что он спасает человека; я хотел дать успокоение графу, который без того не уходил в свою комнату. Рассказали мне, что Клименков приехал вскоре после меня, пробыл с ним ночью несколько часов: давал ему каломель, обкладывал все тело горячим хлебом; при этом опять возобновился стон и пронзительный крик. Все это, вероятно, помогло ему поскорее умереть», – заканчивает свой рассказ Тарасенков.

В четверг 21 февраля он нашел Гоголя мертвым: уже около восьми часов утра прекратилось дыхание, исчезли все признаки жизни. Умерший лежал на столе, одетый в сюртук, в котором он обычно ходил; над ним служили панихиду. Тарасенкову показалось, что лицо покойного выражало не страдание, а спокойствие, ясную мысль, унесенную в гроб.

Бытует страшная легенда, что Гоголь не умер, а впал в летаргический сон, а потом очнулся заживо погребенным. Этому противоречат слова скульптора Николая Рамазанова, снимавшего посмертную маску с лица Гоголя: он заметил явные признаки разложения.