Второй том «Мертвых душ», состоявший из одиннадцати глав, был закончен и переписан набело. Мысль о смерти не оставляла писателя. Он позвал к себе графа Толстого и просил его взять к себе рукопись, чтобы после его кончины отвезти ее митрополиту и просить его совета о том, что напечатать и чего не печатать. Граф не принял от него бумаг, опасаясь этим утвердить больного в мыслях о скорой кончине.

То, что произошло во вторник в ночь с 11-го на 12-е февраля, нам известно в пересказе Погодина и других близких знакомых Гоголя. Гоголь долго молился один в своей комнате. Ему было очень холодно, он даже позвал мальчика-слугу спросить, тепло ли в другой половине его покоев. Тот признался, что там «свежо».

– Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться.

И он пошел со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Потом велел как можно тише, чтобы никого не разбудить, открыть печную трубу. Попросил слугу достать из шкафа портфель, из которого вынул связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил все в печь и поджег свечой. Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени:

– Барин! что это Вы? Перестаньте! – стал умолять он.

Даже слуги в доме знали о литературном труде Гоголя.

– Не твое дело, – ответил Николай Васильевич. – Молись!

Мальчик заплакал, но не стал противоречить барину.

Между тем огонь обжег углы плотно связанной рукописи и погас. Гоголь вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет.

– Негарно мы зробили, негарно, недобре дило[45], – повторял он.

Когда все сгорело, Гоголь заплакал, велел позвать графа и с горестью сказал:

– Вот что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен, – вот он к чему меня подвинул! А я, было, там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей работы; из него могли бы все понять и то, что неясно у меня было в прежних сочинениях… А я думал разослать друзьям на память по тетрадке: пусть бы делали, что хотели. Теперь все пропало.

Граф был потрясен, но, желая утешить писателя, с видимым равнодушием произнес:

– Это хороший признак, – прежде Вы сжигали все, а потом выходило еще лучше; значит, и теперь это не перед смертью. Ведь Вы можете все припомнить?

– Да, – отвечал Гоголь, положив руку на лоб, – могу, могу; у меня все это в голове.