Многие биографы упрекали Гоголя в неискренности, в том, что он пользовался людьми, которых называл своими друзьями, но всегда выдерживал дистанцию. Хорошо знавший его Анненков отмечал, что Гоголь любил те отношения между людьми, где нет никаких связующих прав и обязательств, где от него ничего не требовалось.

Погодин отзывался короче, но жестче: «Люди ему нипочем».

Любивший Гоголя Аксаков признавал, что «Гоголя как человека знали весьма немногие. Даже с друзьями своими он не был вполне или, лучше сказать, всегда откровенен. Он не любил говорить ни о своем нравственном настроении, ни о своих житейских обстоятельствах, ни о своих делах семейных…». Аксаков признавал, что Гоголь с разными людьми казался разным человеком: «Тут не было никакого притворства: он соприкасался с ними теми нравственными сторонами, с которыми симпатизировали те люди, или, по крайней мере, которые могли они понять. Так, например с одними приятелями, и на словах, и в письмах, он только шутил, так что всякий хохотал…; с другими говорил об искусстве и очень любил сам читать вслух Пушкина, Жуковского и Мерзлякова[42] (его переводы древних); с иными беседовал о предметах духовных, с иными упорно молчал и даже дремал или притворялся спящим. Кто не слыхал самых противоположных отзывов о Гоголе? Одни называли его забавным весельчаком, обходительным и ласковым; другие – молчаливым, угрюмым и даже гордым; третьи – занятым исключительно духовными предметами… Одним словом, Гоголя никто не знал вполне. Некоторые друзья и приятели, конечно, знали его хорошо; но знали, так сказать, по частям. Очевидно, что только соединение этих частей может составить целое, полное знание и определение Гоголя».

Правда то, что Гоголь все время прятался от людей, стараясь не показывать никому себя настоящего. Сейчас тяжкий труд по созданию «Мертвых душ» отнял у него слишком много сил, поэтому на притворство их уже не осталось. Гоголь стал сторониться людей, отказываться от приглашений в гости. Он бывал лишь у Хомяковых, которых знал уже давно. А когда его чуть ли не насильно привели в гости к Чаадаеву, случился конфуз: Гоголь просто уснул в кресле.

Из-за этого многие, уже не в первый раз, стали упрекать его в чванстве и самодовольстве. «Талант Гоголя удивителен, но его заносчивость, самонадеянность и, так сказать, самопоклонение бросают неприятную тень на его характер», – писал Плетневу профессор Яков Карлович Грот.

Однако именно к этому приезду Гоголя в Москву относится его близкое знакомство с Надеждой Николаевной Шереметевой, урожденной Тютчевой. Они встречались и раньше, но поговорить по душам и сблизиться сумели лишь теперь.

У Шереметевой была непростая судьба: выйдя замуж по большой любви, она недолго наслаждалась счастьем и овдовела в 33 года: лошади понесли и разбили коляску, в которой ехал ее муж.

Оправившись от горя, Надежда Николаевна стала находить утешение в том, чтобы помогать другим людям, даже почти ей незнакомым. При этом Шереметева была достаточно интеллектуально развита: она состояла в переписке с Жуковским, со ссыльным декабристом Якушкиным, дружила с Чаадаевым. Теперь она добавила и Гоголя к числу своих корреспондентов.

Будучи глубоко верующей, Надежда Николаевна сильно влияла на религиозные настроения Гоголя, который даже называл ее своей «духовной матерью». Под ее влиянием писатель стал мечтать о поездке в Святую землю – в Иерусалим. Укрепило его в этом намерении и другое знакомство – с епископом Харьковским Иннокентием[43], знаменитым проповедником. Проезжая через Москву весной 1842 года, владыка узнал о намерении Гоголя совершить паломничество в Иерусалим и благословил его иконой.

В тот день Гоголь явился к Аксакову с образом Спасителя в руках и сияющим, просветленным лицом. Он сказал:

– Я все ждал, что кто-нибудь благословит меня образом, и никто не сделал этого; наконец, Иннокентий благословил меня. Теперь я могу объявить, куда я еду: ко Гробу Господню.

Он убедил в этом своих друзей и даже матери написал – она с дочерьми снова приезжала в Москву проститься с сыном.

И вот Гоголь отправился в путь – но не в Иерусалим, а как обычно – через Германию в Италию.

Уезжая, Гоголь просил Аксакова вслушиваться во все суждения и отзывы о «Мертвых душах», предпочтительно дурные, записывать их и сообщать ему в Италию. «Он думал, что злость, напрягая и изощряя ум самого пошлого человека, может открыть в сочинении такие недостатки, которые ускользали не только от пристрастных друзей, но и от людей равнодушных к личности автора, хотя бы они были очень умны и образованны», – записал Аксаков.

Гоголь был рад, что уезжает из Москвы еще и потому, что отъезд давал ему возможность не общаться с Погодиным. Однако он скрывал свою радость, желая не обидеть друзей и не дать врагам повода рассуждать о его пристрастии к Италии и холодности к России.