И вот первый том «Мертвых душ» был окончен. Он был переписан набело, исправлен и выверен.

В 1841 году Гоголь возвратился в Россию, готовясь его напечатать.

Пять дней он пробыл в Петербурге, где изнывал из-за мерзкой холодной и промозглой погоды. Лишь свидание с Александрой Осиповной Смирновой-Россет скрасило эти дни. При первой же возможности Гоголь сбежал из ненавистного ему слякотного города и перебрался в Москву.

Но с публикацией возникли сложности – книгу запретила цензура.

Само название поэмы – «Мертвые души» – шокировало многих и даже самого Погодина. Он писал Гоголю: «Мертвых душ в русском языке нет. Есть души ревизские, приписанные, убылые, прибылые». Метафора показалась Погодину странной и неуместной.

В Московском цензурном комитете это название вызвало самую настоящую панику. Занимавший место президента Голохвастов заявил, что душа бессмертна, а мертвой души не может быть, и обвинил автора в том, что он вооружается против бессмертия. А когда выяснилось, что речь идет о ревизских душах, вышло еще большее волнение: цензоры стали опасаться, что автор подскажет начинающим аферистам путь для мошенничества.

Расстроенный Гоголь снова принялся мечтать о возвращении в Рим: «Голова у меня одеревянела и ошеломлена так, что я ничего не в состоянии делать, – не в состоянии даже чувствовать, что ничего не делаю. Если б ты знал, как тягостно мое существование здесь, в моем отечестве. Жду и не дождусь весны и поры ехать в мой Рим, в мой рай, где я почувствую вновь свежесть и силы, охладевающие здесь… О, много, много пропало, много уплыло!..» – писал он своему другу Максимовичу.

Пытаясь протолкнуть роман в печать, Гоголь даже встречался с Белинским – но тайно. Выдающийся критик был плохо принят у друзей Гоголя – славянофилов, которые терпеть не могли «неистового Виссариона», по выражению Аксакова, «обнаружившего гнусную враждебность к Москве, к русскому человеку и ко всему нашему русскому направлению». Гоголь через Белинского переправил рукопись обратно в Петербург к Александре Осиповне Смирновой, которая, используя свои связи, вызвалась помочь ему. О помощи Гоголь просил и талантливого писателя, камергера Высочайшего двора Владимира Федоровича Одоевского: «Вы должны употребить все силы, чтобы доставить рукопись государю. Какая тоска, какая досада, что я не могу быть лично в Петербурге! Но я слишком болен, я не вынесу дороги. Употребите все силы. Ваш подвиг будет благороден. Клянусь, ничто не может быть благороднее!»

И ходатайства возымели действие: узнав, что дело будет решаться в столице, москвичи забеспокоились. Попечитель Московского учебного округа граф Сергей Григорьевич Строганов велел передать автору, что рукопись он пропустит и что вся «пакость» случилась без его ведома. Он писал Бенкендорфу: «Граф! Узнав о стесненном положении, в котором находится г. Гоголь, автор “Ревизора” и один из наших самых известных современных писателей, нуждающийся в особом содействии, думаю, что исполню по отношению к Вам свой долг, если извещу Вас об этом и возбужу в Вас интерес к молодому человеку. Может быть, Вы найдете возможным доложить о нем императору и получить от него знак его высокой щедрости. Г. Гоголь строит все свои надежды, чтоб выйти из тяжелого положения, в которое он попал, на напечатании своего сочинения “Мертвые Души”. Получив уведомление от московской цензуры, что оно не может быть разрешено к печати, он решил послать ее в Петербург. Я не знаю, что ожидает там это сочинение, но это сделано по моему совету», – тут Строганов, конечно, бессовестно врал. Он продолжал: «В ожидании же исхода Гоголь умирает с голоду и впал в отчаяние. Я нимало не сомневаюсь, что помощь, которая была бы оказана ему со стороны его величества, была бы одной из наиболее ценных».

Бенкендорф ходатайствовал о выдаче Гоголю единовременного пособия в 500 рублей (и оно было выдано), но не о романе.

«Все пошло, как кривое колесо…» – резюмировал Гоголь.

И все же в 1842 году первый том поэмы увидел свет. Но с купюрами! Так, полностью была изъята «Повесть о капитане Копейкине» и еще некоторые эпизоды. Со стороны Гоголя было несколько наивно надеяться, что «Капитан Копейкин» пройдет цензуру: это вставная новелла о доблестном воине, ставшем главарем разбойничьей шайки, потому что бюрократы лишили его заслуженной пенсии.

Гоголь снова продемонстрировал растерянность, подобную той, что испытал, когда на его «Ревизора» обрушился шквал критики. Он был крайне смущен и расстроен, искренне не понимая, почему на него ополчились честные и добросовестные чиновники, ведь он намеревался высмеять плутов. «Уничтожение “Копейкина” меня сильно смутило. Это одно из лучших мест в поэме, и без него – прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет. Характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною сам и что с ним поступили хорошо», – писал он Плетневу. Писал он и цензору Никитенко, рассыпался перед ним в комплиментах, уговаривая снисходительно отнестись к этой вставной новелле, упирая на ее значимость… Вторая редакция повести была разрешена.

Гоголь сам нарисовал обложку первого издания. Денег у него не было, потому «Мертвые души» печатались в типографии в долг, а бумагу в кредит взял на себя Погодин. Печатание продолжалось два месяца из-за пасхальных каникул, и Гоголь так сильно нервничал, что постоянно чувствовал головокружения, а однажды даже упал в обморок.