На родине Гоголю было плохо, а за границей становилось лучше. «Тяжесть, которая жала мое сердце во все пребывание в России, наконец как будто свалилась, хоть не вся, но частичка», – писал он матери.

На этот раз спутником Гоголя был Василий Алексеевич Панов – историк и литератор славянофильского направления. Он был большим поклонником Гоголя и сам вызвался сопровождать его.

Панов окружал писателя нежной заботой, переписывал набело его черновики, выполнял разнообразные мелкие поручения. В Вене Гоголь перерабатывал «Тараса Бульбу», заканчивал повесть «Шинель» и работал над какими-то так и не осуществленными замыслами – очень многое из написанного Гоголь отправлял в печь.

Насладившись венской оперой, «чудной, невиданной», Николай Васильевич отправился на воды, в Мариенбад. Ныне это Чехия, Марианске-Лазне, город примерно в трехстах с небольшим километрах от Вены.

«В продолжение целых двух недель первые певцы Италии мощно возмущали, двигали и производили благодетельные потрясения в моих чувствах. Велики милости бога. Я поживу еще», – писал Гоголь Аксакову. Он пил мариенбадские воды и находил, что они ему помогают: «Я почувствовал, что нервы мои пробуждаются, что я выхожу из того летаргического умственного бездействия, в котором я находился в последние годы и чему причиною было нервическое усыпление… Я почувствовал, что в голове моей шевелятся мысли, как разбуженный рой пчел; воображение мое становится чутко. О, какая была это радость, если бы ты знал!»

К сожалению, улучшение это было временным. Очень скоро Гоголю вновь стало хуже, причем настолько хуже, что друзья опасались за его жизнь. На него временами нападала «болезненная тоска, которой нет описания», он «не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться». Доктора ничем не могли ему помочь.

В Мариенбаде Гоголь встретился с купцом Николаем Петровичем Боткиным, сыном известного московского чаеторговца. Он был путешественником и меценатом и печатал иногда в журналах свои путевые заметки. Тот окружил его дружеской заботой. Гоголь писал, что Боткин – «очень добрый малый», которому он навсегда останется благодарен. Они сблизились настолько, что Гоголь позволил себе быть откровенным: он рассказал Боткину о том, что его посещают «призраки». Это не единственный раз, когда Гоголь, доверяясь друзьям, рассказывал о своих галлюцинациях. Видения, порой жуткие, порой радостные, случались у Гоголя всю его жизнь.

В тот раз галлюцинации были мучительными, и Гоголь задумался о близости кончины. Он «нацарапал, как мог, тощее духовное завещание», заботясь о том, чтобы хоть долги его были выплачены после смерти. Далее он написал Погодину: «…Но умереть среди немцев мне показалось страшно. Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию». Не в Россию.

Почему же так? «…В самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живой мир, когда я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстает мне вся, во всей своей громаде», – признавался Гоголь Плетневу.

Боткин с Пановым посадили его, полумертвого, в дилижанс, и все вместе отправились в путь. В Триесте Гоголю сделалось лучше, а до Венеции он добрался уже почти здоровым – телесно, но не духовно. Душевная болезнь отступала медленнее, но все же отступила.

По пути к компании присоединился Иван Константинович Айвазовский – прославленный живописец-маринист. Он никакой мрачности не заметил, а всего лишь переменчивость настроения писателя. Айвазовский вспоминал о Гоголе: «Низенький, сухощавый, с весьма длинным, заостренным носом, с прядями белокурых волос, часто падавшими на маленькие прищуренные глазки, Гоголь выкупал эту неприглядную внешность любезностью, неистощимою веселостью и проблесками своего чудного юмора, которыми искрилась его беседа в приятельском кругу. Появление нового незнакомого лица, подобно дождевой туче, мгновенно набрасывало тень на сияющее доброю улыбкою лицо Гоголя: он умолкал, хмурился, как-то сокращался, как будто уходил сам в себя. Эту странность характера замечали в нем все его близкие знакомые».

Из Венеции русские путешественники уже вчетвером в большой наемной карете отправились во Флоренцию. Дорогою они играли в преферанс, подмостив экипажные подушки вместо стола. Из Флоренции они добрались до Ливорно, а оттуда морем – в Чивитавеккью, считающуюся морским портом Рима.

В Риме Гоголь с друзьями сняли комнаты на третьем этаже в большом старинном палаццо по адресу Via Sistina, 126, неподалеку от знаменитых садов виллы Боргезе. Ныне на фасаде дома висит мемориальная табличка, на которой на двух языках написано, что «великий русский писатель Николай Гоголь жил здесь в 1838–1842 годах».

Надежды Гоголя, что, оказавшись в любимой Италии, он тотчас выздоровеет, не оправдались. Писатель скучал, ему было трудно сосредоточить внимание на чем-либо, и он жаловался, что даже ничего не может читать…

«Ни Рим, ни небо, ни то, что так бы причаровало меня, ничто не имеет теперь на меня влияния. Я их не вижу, не чувствую. Мне бы дорога теперь, да дорога в дождь, слякоть, через леса, через степи, на край света», – писал Гоголь. Он очень беспокоился о том, что наделал долгов, и понимал, что ему нужно обязательно закончить какую-нибудь вещь, чтобы опубликовать ее и выплатить долги из гонораров.

Он хватался то за одну свою задумку, то за другую, но, в конце концов, остановился на «Мертвых душах». Трудно переоценить помощь, которую оказал ему Панов: он старательно разбирал плохой почерк автора и переписывал рукопись набело. Работа была ему не в тягость, он считал, что «дело это наше родное, русское», а Гоголь написал великое произведение, которое «лучше всех Лаокоонов и Аполлонов».

Василий Алексеевич Панов жил с Гоголем в Риме всю зиму 1840–1841 годов, а потом ему пришлось уехать. Его место занял Павел Васильевич Анненков, оставивший нам пространные воспоминания о писателе. Каждый день один час Анненков посвящал переписыванию его произведений. В благодарность Гоголь устраивал для Анненкова экскурсии по Риму.

Здоровье Гоголя оставалось неважным. Его беспокоил желудок, но при этом он не соблюдал никаких диет и продолжал объедаться своими любимыми макаронами, потребляя их в немыслимых количествах. Он предпочитал не слишком дорогие таверны, где одни и те же блюда от долгого навыка поваров приготовляются безупречно. Это рис, барашек, курица и зелень, меняющаяся в зависимости от времени года. «Гоголь поразил меня, однако, капризным, взыскательным обращением своим с прислужником. Раза два менял он блюдо риса, находя его то переваренным, то недоваренным, и всякий раз прислужник переменял блюдо с добродушной улыбкой, как человек, уже свыкшийся с прихотями странного форестьера (иностранца), которого он называл синьором Николо. Получив, наконец, тарелку риса по своему вкусу, Гоголь приступил к ней с необычайной алчностью, наклоняясь так, что длинные волосы его упали на самое блюдо, и поглощая ложку за ложкой со страстью и быстротой, какими, говорят, обыкновенно отличаются за столом люди, расположенные к ипохондрии, – описывал его обед Анненков. – Опорожнив свое блюдо, Гоголь откинулся назад, сделался весел, разговорчив и начал шутить с прислужником, еще так недавно осыпаемым строгими выговорами и укоризнами… Это был тот же самый чудный, веселый, добродушный Гоголь, которого мы знали в Петербурге…»