Летом 1834 года Гоголь уволился из Патриотического института и был определен адъюнктом по кафедре истории при Императорском Санкт-Петербургском университете. При увольнении он принялся требовать свое жалованье за два года, от которого отказался взамен обучения своих сестер. И вытребовал! Оказалось, что в резолюции Ее Императорского Величества ничего не говорилось об удержании жалованья господина Гоголь-Яновского, а его сестер считали в институте сверхкомплектными воспитанницами, вменив ему сие в особое вознаграждение.

Но в университете преподавание не сложилось, хотя студенты, которые в большинстве своем прочли «Вечера на хуторе», с любопытством ожидали появления на кафедре «пасичника Рудого Панька», и на первых лекциях зал был набит битком. Были и посторонние посетители, в том числе Пушкин и Жуковский. Увы, всех ждало разочарование: «пасичник» сконфузился, смешался, «читал плохо и произвел весьма невыгодный для себя эффект. Этого впечатления не поправил он и на следующих лекциях», – писал один из студентов.

Надо признать, что образование, полученное Гоголем в Нежине, до петербургского не дотягивало. Для качественного преподавания ему попросту не хватало знаний, особенно если учесть то, что и в Нежине он числился среди неуспевающих. К тому же Гоголь совершенно не запоминал дат.

Некоторые лекции удавались – это было в моменты, когда Николай Васильевич принимался фантазировать. Исторические деятели переставали быть скучными плоскими фигурами и становились живыми людьми. Одна из таких лекций, посвященная средневековому халифу Аль-Мамуну, сыну знаменитого Гарун-аль-Рашида, «покровителя мудрости», была опубликована. В этой лекции Гоголь не приводит никаких конкретных фактов, не анализирует исторических событий, но лишь бесконечно идеализирует своего героя, воспевает его. Это художественное произведение, но никоим образом не научное исследование. Потом сам лектор спохватывался, понимая, что фантазии его далеки от академической истории, и принимался говорить скучно и нудно.

«Профессура Гоголя потерпела фиаско, и сам он начал хворать. Голова его, по случаю ли боли зубов или по другой причине, постоянно была подвязана белым платком; самый вид его был болезненный и даже жалкий, но студенты относились к нему с большим сочувствием, что было, разумеется, последствием его талантливых сочинений», – вспоминал другой.

Цензор Никитенко, побывавший на некоторых лекциях, был безжалостен: «Гоголь так дурно читает лекции в университете, что сделался посмешищем для студентов. Начальство боится, чтоб они не выкинули над ним какой-нибудь шалости, обыкновенной в таких случаях, но неприятной по последствиям», – писал он.

Бывал на гоголевских лекциях и Тургенев, и тоже испытал разочарование: «Во-первых, Гоголь из трех лекций непременно пропускал две; во-вторых, даже когда он появлялся на кафедре, он не говорил, а шептал что-то весьма несвязное, показывал нам маленькие гравюры на стали, изображавшие виды Палестины и других восточных стран, – и все время ужасно конфузился. Мы все были убеждены (и едва ли мы ошибались), что он ничего не смыслит в истории… На выпускном экзамене… он сидел, повязанный платком, якобы от зубной боли, – с совершенно убитой физиономией, – и не разевал рта. Спрашивал студентов за него профессор И.П. Шульгин[26]. Как теперь вижу его худую, длинноносую фигуру с двумя высоко торчавшими – в виде ушей – концами черного шелкового платка. Нет сомнения, что он сам хорошо понимал весь комизм и всю неловкость своего положения: он в том же году подал в отставку».

Но вред его репутации уже был нанесен: петербургская публика разочаровалась в своем кумире. Реальный Гоголь оказался вовсе не таким весельчаком и острословом, как его лирический герой – пасечник Рудый Панько. Он оказался стеснительным, одиноким человеком, не блещущим знаниями, не всегда находящим достойный ответ…

Гоголь осознавал свой провал, но старался хорохориться: «Я расплевался с университетом, и через месяц опять беззаботный казак. Неузнанный я взошел на кафедру и неузнанный схожу с нее. Но в эти полтора года – годы моего бесславия, потому что общее мнение говорит, что я не за свое дело взялся, – в эти полтора года я много вынес оттуда и прибавил в сокровищницу души».