Плетнеев активно содействовал сближению Гоголя с литературной средой и его служебной карьере – именно он порекомендовал Николая Васильевича на место младшего учителя в Патриотическом институте, где сам в это время занимал должность инспектора. К тому же Плетнев помог молодому провинциалу получить частные уроки у Лонгиновых, Балабиных и Васильчиковых – там он пытался как-то развить и обучить грамоте слабоумного мальчика. Гоголь был с ним очень добр и заботлив, но преуспел мало.
Именно у Васильчиковых он впервые еще с рукописи читал свои «Вечера на хуторе». Однако преподавание в этой семье закончилось печально и внезапно, причем по вине самого Гоголя: он допустил вопиющую бестактность.
Александра Ивановна Васильчикова – дама очень строгих правил, славившаяся своим умом и красотой – находилась в глубоком трауре по случаю смерти своей матери, которую она любила и уважала. Вошел Гоголь, и разговор начался о бренности всего земного. «Должно быть, это надоело Гоголю: тогда он был еще весел и в полном порыве своего юмористического вдохновения. Вдруг он начинает предлинную и преплачевную историю про какого-то малороссийского помещика, у которого умирал единственный обожаемый сын. Старик измучился, не отходил от больного ни днем, ни ночью, наконец, утомился совершенно и пошел прилечь в соседнюю комнату, отдав приказание, чтоб его тотчас разбудили, если больному сделается хуже. Не успел он заснуть, как человек бежит: – «Пожалуйте!» – «Что, неужели хуже?» – «Какой хуже! Скончался совсем!» При этой развязке все лица слушавших со вниманием рассказ вытянулись, раздались вздохи, общий возглас и вопрос: «Ах, боже мой, ну, что же бедный отец?» – «Да что ж ему делать, – продолжал хладнокровно Гоголь, – растопырил руки, пожал плечами, покачал головой, да и свистнул: фю, фю!» Громкий хохот детей заключил анекдот, а тетушка, с полным на то правом, рассердилась на эту шутку, действительно, в минуту общей печали весьма неуместную», – вспоминал племянник Васильчиковой граф Сологуб и продолжал: «Трудно объяснить себе, зачем Гоголь, всегда кроткий и застенчивый в обществе, решился на подобную выходку. Быть может, он вздумал развеселить детей от господствовавшего в доме грустного настроения; быть может, он, сам того не замечая, увлекся бившей в нем постоянно струей неодолимого комизма».
Надо признать, что шутки Гоголя порой бывали почти что за гранью приличия. Так, однажды он объявил сыну Погодиных Мите, что привез ему игрушку. Мальчик прибежал радостно, покупку стали распаковывать… но оказалось, что внутри находится очень элегантный ночной горшок. Митя плакал, даже бранился, называя Гоголя обманщиком, а тот, схватившись за бока, истерически хохотал.
Его ученик Лонгинов вспоминал, что Гоголь произвел на мальчиков от девяти до тринадцати лет, в целом, выгодное впечатление, в основном потому, что «в добродушной физиономии нового учителя, не лишенной, впрочем, какой-то насмешливости, не нашли мы и тени педантизма, угрюмости и взыскательности, которые считаются часто принадлежностью звания наставника». Но с другой стороны, только хорошее воспитание удержало их от «порыва смешливости», которую возбуждала наружность Гоголя: «Небольшой рост, худой и искривленный нос, кривые ноги, хохолок волос на голове, не отличавшейся вообще изяществом прически, отрывистая речь, беспрестанно прерываемая легким носовым звуком, подергивающим лицо, – все это, прежде всего, бросалось в глаза. Прибавьте к этому костюм, составленный из резких противоположностей щегольства и неряшества, – вот каков был Гоголь в молодости».
Дети стали называть его господином Яновским, но учитель их поправил:
Моя фамилия Гоголь, а Яновский только так, прибавка; ее поляки выдумали.
Гоголь должен был преподавать мальчикам русский язык, но вместо этого он пускался в пространные рассказы: «…в первый же урок… начал толковать нам о трех царствах природы и разных предметах, касающихся естественной истории. На второй урок он заговорил о географических делениях земного шара, о системах гор, рек и проч. На третий – речь зашла о введении в общую историю».
На вопрос, когда же начнутся уроки собственно русского языка, Гоголь с сардонической усмешкой ответил:
– На что вам это, господа; в русском языке дело – уметь ставить ять и е, а это вы и так знаете, как видно из ваших тетрадей. Просматривая их, я найду иногда случай заметить вам кое-что. Выучить писать гладко и увлекательно не может никто; эта способность дается природой, а не ученьем.
Очень может быть, что речь эта была лишь отговоркой: Гоголь сам писал не слишком грамотно.
«Уроки Гоголя нам очень нравились. Они так мало походили на другие уроки: в них не боялись мы ненужной взыскательности, слышали много нового, для нас любопытного, хотя часто и не очень идущего к делу. Кроме того, Гоголь при всяком случае рассказывал множество анекдотов, причем простодушно хохотал вместе с нами». Молодой учитель любил своих юных учеников и в их обществе чувствовал себя куда свободнее, нежели среди людей взрослых. Если он обедал в доме Лонгиновых, то за столом выбирал обычно место поближе к детям, «потешаясь и нашею болтовней и сам предаваясь своей веселости. Рассказы его были уморительны».