А между тем Мария Ивановна Яновская заложила имение – так поступали многие помещики. На свои нужды доходов ей хватало, а вот на содержание любимого Никоши – нет. Она была убеждена в его гениальных способностях и всем твердила, что, когда его литературные дарования будут признаны, он ей вышлет не менее шести тысяч рублей денег. А еще ее Никоша исходатайствует для Малороссии увольнение от всех податей. Эти уверения вызывали смех и саркастические улыбки соседей.

Итак, Мария Ивановна взяла кредит под залог имения. Кредит большой: только одних процентов ей следовало заплатить 1800 рублей. Она собрала эту сумму и отправила ее сыну, дабы Никоша завершил дело – ведь формально тот был владельцем большей части поместья. Но вместо того, чтобы отнести деньги в банк, Николай Васильевич решил потратить их на заграничное турне.

Впрочем, надо было как-то оправдаться перед матерью, которой, по собственному его признанию, он «не доставил еще ни одного вполне истинного утешения». «Простите, редкая, великодушная мать, еще доселе недостойному Вас сыну…» – начал свое письмо Гоголь, а далее он поведал родительнице о постигшей его роковой любви: «…я видел ее… нет, не назову ее… она слишком высока для всякого, не только для меня. Я бы назвал ее ангелом, но это выражение – некстати для нее. Это божество, но облеченное слегка в человеческие страсти. Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце; глаза, быстро пронзающие душу; но их сияния, жгучего, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков… Нет, это существо, которое Он послал лишить меня покоя, расстроить шатко-созданный мир мой, не была женщина. Если бы она была женщина, она бы всею силою своих очарований не могла произвесть таких ужасных, невыразимых впечатлений. Это было божество, Им созданное, часть Его же самого. Но, ради бога, не спрашивайте ее имени. Она слишком высока, высока!»

Описал Гоголь и свои любовные переживания: «Адская тоска, с возможными муками, кипела в груди моей. О, какое жестокое состояние! Мне кажется, если грешникам уготован ад, то он не так мучителен. Нет, это не любовь была… я, по крайней мере, не слыхал подобной любви. В порыве бешенства и ужаснейших душевных терзаний, я жаждал, кипел упиться одним только взглядом, только одного взгляда алкал я… но это божественное существо вырвало покой из груди моей и удалилось от меня».

Гоголь признавался: «Я увидел, что мне нужно бежать от самого себя, если я хотел сохранить жизнь, водворить хотя тень покоя в истерзанную душу». Далее он описывал, как легко преодолел все хлопоты, связанные с поездкой за границу, а проблема с деньгами разрешилась сама собой, когда он получил на руки сумму, которую следовало отнести в опекунский совет. Гоголь посчитал, что имеет право оставить себе эти деньги. «Поступок решительный, безрассудный; но что же было мне делать?..» – восклицал он.

Ну какая мать не пожалеет сына в столь отчаянной ситуации?! Кажется – влюбленность, что может быть естественнее для человека его возраста? Да только все друзья Гоголя в один голос утверждают: у него никого не было! Эта женщина, чью красоту, стать и харизму он так ярко описал в письме матери, никогда не существовала на свете: с женским полом у Гоголя не налаживались отношения. Девушки ему нравились… но не более того. Сердце его оставалось спокойным. Он даже завидовал тем, кому удавалось влюбиться и насладиться этим чувством. Своему другу Данилевскому, влюбившемуся в красавицу Эмилию Клингенберг, впоследствии Шан-Гирей, он писал: «Очень понимаю и чувствую состояние души твоей, хотя самому, благодаря судьбе, не удалось испытать. Я потому говорю «благодаря», что это пламя меня бы превратило в прах в одно мгновенье. Я бы не нашел себе в прошедшем наслаждения; я силился бы превратить это в настоящее и был бы сам жертвой этого усилия. И потому-то, к спасению моему, у меня есть твердая воля, два раза отводившая меня от желания заглянуть в пропасть. Ты счастливец, тебе удел вкусить первое благо в свете – любовь; а я… Но мы, кажется, своротили на байронизм».

Итак, присвоив деньги матери, Николай Васильевич отправился за границу. Он побывал в Швеции, на острове Борнхольме в Дании, затем корабль прибыл в Любек. Оттуда Гоголь отправился на воды в Травемюнде, в восемнадцати верстах от Любека[23], лечить мучившую его с детства золотуху и хронический бронхит. Он написал об этом матери, а бедная женщина неизвестно почему вообразила, что ее сын подцепил венерическое заболевание.

«Как Вы могли, маменька, подумать даже, что я – добыча разврата, что нахожусь на последней ступени унижения человечества! наконец решились приписать мне болезнь, при мысли о которой всегда трепетали от ужаса даже самые мысли мои! Как Вы могли подумать, чтобы сын таких ангелов-родителей мог быть чудовищем, в котором не осталось ни одной черты добродетели! Нет, этого не может быть в природе», – эмоционально отвечал ей Гоголь.

Поездка его окончилась скоро и внезапно: неопытный путешественник быстро потратил все деньги и вынужден был вернуться домой. По свидетельству друзей, во время своей первой заграничной поездки Гоголь накупил множество сувениров. Наверное, на них он и спустил всю сумму.

Встреча его ждала неласковая: мать была готова простить любимому сыночку что угодно, но она во многом зависела от родных, тем более что проценты в банк остались невыплаченными. Сосед Гоголей Василий Яковлевич Ломиковский, человек образованный, агроном и этнограф, с негодованием писал: «Марья Ивановна весьма ошиблась заключениями своими о гениальном муже, сыне ее Никоше… Гений Никоша, получив такой куш, зело возрадовался и поехал с сими деньгами вояжировать за границу, но, увидевши границу, издержал все деньги и возвратился опять в столицу».

Ситуация была критической: имению грозила опасность быть проданным с молотка, но на помощь пришел Андрей Андреевич Трощинский, тот самый «прокислоед» – он выплатил долг. При этом Николая Васильевича ругал он последними словами: «Мерзавец! Не будет с него добра!». Однако все же, по старой дружбе с его матерью, справил для него зимнее платье, да еще и заплатил долги за квартиру.

Некоторое время он оказывал материальную помощь непутевому молодому человеку, не скрывая, впрочем, что это ему в тягость.

Гоголь, по крайней мере, на словах, был Трощинскому благодарен, однако выспренный тон его письма заставляет предположить некоторое лицемерие: «Я познаю теперь невидимую руку всевышнего, меня охраняющую: он послал мне ангела-спасителя в лице нашего благодетеля, его превосходительства Андрея Андреевича, который сделал для меня все то, что может только один отец для своего сына; его благодеяния и драгоценные советы навеки запечатлеются в моем сердце».

Именно после этого происшествия Гоголь дал матери доверенность на пользование своей частью Васильевки: «Любезнейшая родительница!..все недвижимое имение полтавской губернии в поветах[24]: полтавском и миргородском в селе Васильевке, состоящее в крестьянах, пашенных и сенокосных землях, лесах и прочих угодьях, как из наследственного с сестрами моими имения по разделу между нами законным образом мне достанется, – я вверяю в полное и беспрекословное распоряжение Ваше, так точно, как бы Вы распоряжались Вашею собственностью, представляя Вам право продавать и закладывать из оного часть или все вообще по усмотрению Вашему, в чем я Вам верю совершенно, и что Вы сходно с сею доверенностью сделаете, на все то я в полной мере согласен. Вам преданнейший сын, 14-го класса Николай Гоголь-Яновский».

За сим следовала эмоциональная приписка: «Имением, сделайте милость, располагайте, как хотите. Продайте, ради бога, продайте или заложите хоть и все. Я слово дал, что более не потребую от Вас и не стану разорять Вас так бессовестно».

Происшествие подействовало на Гоголя как холодный душ: он признал свой поступок «безрассудным», на некоторое время бросил мечты о славе и, наконец, определился на службу.

Но как!

Он явился к маститому столичному борзописцу и издателю Фаддею Булгарину и подал ему бумагу. Это были похвальные стихи, в которых Гоголь сравнивал Булгарина с Вальтером Скоттом, Адиссоном и другими прославленными авторами. «Стихи, которые мне стыдно даже объявлять», – говорил о них потом сам Булгарин. Однако эта наглая лесть подействовала: Булгарин замолвил за Гоголя словечко.

Гоголь получил место писаря, а вот где – сведения разнятся.

По одним данным, Гоголь очень недолгое время служил писарем в канцелярии III отделения, а по другим – местом службы Гоголя был Департамент государственного хозяйства и публичных зданий, в котором он продержался около трех месяцев. Чиновник из него вышел неважный: поговаривали, что в канцелярию он являлся только за получением жалованья. Ему не раз говорили: «Так служить нельзя, Николай Васильевич, службой надо заниматься серьезно». В ответ на очередное замечание Гоголь вынул из кармана заранее заготовленное прошение об отставке и подал его.

Спустя месяц Гоголь подал прошение о зачислении в Департамент уделов, где пробыл до 1832 года сначала в чине коллежского регистратора, затем стал помощником столоначальника.

Службой Николай Иванович откровенно тяготился – точно так, как ранее учебой в Лицее. Он не умел себя заставить систематически работать, с презрением относился к служебным обязанностям, которые он называл «глупыми занятиями». «Я не понимаю, как я до сих пор с ума не сошел», – признавался он. Да и у начальства Гоголь был на плохом счету, по его собственным словам, он извлек из службы только разве ту пользу, что научился сшивать бумагу.

Жалованье у него было самое маленькое – менее пятисот рублей. Его не хватало на покрытие всех расходов, связанных с жизнью в Петербурге. Гоголь не мог справить себе новое платье, а ходил все в том же, в котором приехал из дома: «фрак мой, в котором я хожу повседневно, должен быть довольно ветх и истерся также немало».

Он жаловался матери, что не имеет средств заказать себе новый плащ, но уже «немного привык к морозу и отхватал всю зиму в летней шинели», – явно намекал, чтобы выслала денег. А еще сетовал, что в Петербурге вовсе не знают хлебосольства, а гостей угощают лишь приятной беседой.

«Три раза в течение недели отправляюсь я к людям семейным, у которых пью чай и провожу вечер. С девяти часов вечера я начинаю свою прогулку, или бываю на общем гулянье, или сам отправляюсь на разные дачи; в одиннадцать часов вечера гулянье прекращается, и я возвращаюсь домой, пью чай, если нигде не пил (вам не должно показаться это поздним: я не ужинаю), иногда прихожу домой часов в двенадцать или в час, и в это время еще можно видеть толпу гуляющих. Ночей, как вам известно, здесь нет; все светло и ясно, только что нет солнца. Вот вам описание моего летнего дня…Удовольствия, которые имею я здесь, все почти состоят из упомянутых, и потому не стоят мне ничего. Всякая копейка у меня пристроена, и малейшее исключение уже причиняет расстройство всему моему регулярному ходу издержек».

Гоголь клянчил у матери деньги – хоть по сто рублей в месяц, совсем забыв, как недавно обещал ей более не жить за ее счет. Отношения Гоголя с матерью весьма характерны: с одной стороны, он ее искренне любил, а с другой – беззастенчиво пользовался ее любовью, прибегая к откровенным манипуляциям. Так, он откровенно шантажировал Марию Ивановну, заверяя, что если она откажет в деньгах, то он решится «пожертвовать всеми выгодами службы» и бросить Петербург, удалившись «куда-нибудь в провинцию, где бы содержание…не стоило так дорого». В конце письма следовала приписка: начальник увеличил ему жалованье на 20 рублей, потому не хватает только 80 рублей в месяц: «Но, впрочем, если не в состоянии высылать мне по такой сумме, то, сделайте милость, не затрудняйте себя; я повторяю снова, что буду почитать себя причиною всех горестей и беспокойств». Конечно, любящая мать не могла допустить, чтобы ее ненаглядный Никоша похоронил себя в провинции, и исправно высылала деньги. Получая их, Гоголь всегда выражал свою признательность: «на каждой из сих ассигнаций читаю я те величайшие труды, с которыми они достаются Вам».

Выглядит очень некрасиво. Но так ли уж бедна была Мария Ивановна?

Многие ее знавшие считали, что причины материальных затруднений Гоголь-Яновской стоит искать не в излишней требовательности любимого сына, а в ее собственных неумелости и легкомыслии. Марья Ивановна не отличалась особенными хозяйственными способностями: она была крайне непрактична, бралась легкомысленно за рискованные предприятия, не умела соразмерять своих расходов с доходами, часто покупая вещи совершенно ненужные.

В Васильевке насчитывалось около тысячи десятин земли, и, хотя эта земля была заложена в Опекунском совете, она давала доход, на который нетрудно было безбедно прожить всей семье. Родственники и многочисленные соседи, посещавшие Васильевку, проводили целые дни под кровом дома Марьи Ивановны, гуляли в прелестном тенистом саду, катались по обширному живописному пруду, осененному старыми деревьями, пользовались широким гостеприимством всегда милой, любезной, веселой и гостеприимной хозяйки. Считалось, что дом Гоголей – полная чаша: многочисленная прислуга, сытный обед, приличные экипажи и лошади. Одного недоставало – наличных денег. Эту беду Мария Ивановна разделяла со многими своими соседями, помещиками средней руки.

Не лучше стало, и когда сестра Гоголя, Марья Васильевна, вышла замуж за поляка Павла Осиповича Трушковского, очень красивого, но бедного, а что еще хуже – склонного к авантюризму. Молодые остались жить в Васильевке. Трушковский завел парники и виноград, потом табачную плантацию, после затеял кожевенную фабрику… но все его предприятия прогорели. Этими своими затеями он ввел Марию Ивановну в долги. Чтобы расплатиться, вдове пришлось продать хутор в Кременчугском уезде, доставшийся ей в приданое.

Увы, веселый, недальновидный и так любивший жизнь Трушковский прожил недолго: он умер в 1836 году, оставив жену с трехлетним сынишкой. Письмо матери с печальным известием застало Гоголя в Лозанне. Отреагировал писатель философски: «Всегда жалко, когда видишь человека, в свежих и цветущих летах похищенного смертью. Еще более, если этот человек был близок к нам. Но мы должны быть тверды и считать наши несчастия за ничто, если хотим быть христианами».