После смерти супруга Мария Ивановна оставила все свои наряды и облачилась в траур. Теперь она шила себе платья из самых дешевых материй – не перед кем стало красоваться. Особенно не нравилось Никоше ее зимнее траурное платье, сшитое из домотканой очень грубой, колючей шерсти. Даже прикасаться к нему было неприятно, и это очень огорчало юного Гоголя.

Пришло время рождественских каникул. За мальчиком, конечно, выслали «экипаж, с огромной теплой шубой, теплым одеялом для ног и на вате шляпой», но подросток этого экипажа не дождался и явился домой сам, наняв для путешествия какую-то легкую бричку. Он явился в Васильевку замерзший и даже, по словам матери, посиневший. «Вместо радости я напустилась на него, как он поступил так неблагоразумно, подвергая здоровье свое опасности. Надобно было его лечить, чтобы спасти от худых последствий», – вспоминала Мария Ивановна.

В тот свой визит Никоша выкинул и еще одну штуку: проснувшись рано, он увидел, что в передней чистят материнское траурное платье – то самое, напоминавшее власяницу. Гоголь взял ножницы и изрезал ненавистное ему одеяние со словами: «тогда маменька наденет и будет носить покойное платье». Его принялись стыдить, уверять его, что у «любимой маменьки» нет другого платья, но все было без толку. Пришлось Марии Ивановне переодеться. Никоша посмотрел на нее с восхищением, потом обнял и произнес:

– Как мы счастливы, что Вы еще так молоды и долго проживете с нами.

Кажется – комплимент, но в этой фразе была заключена и мысль о смерти. И такие раздумья с тех пор не оставляли Гоголя, и Мария Ивановна это понимала. Несмотря на то, что сын часто писал ей из Нежина, что «веселится», она была уверена, «что он не веселился уже после смерти отца своего», а писал ей о своей веселости, только чтобы порадовать.

В тот же год Гоголь написал маслом пейзаж, «на первом плане которого раскидывалось сухое дерево». Картина эта длиной в полтора аршина[17], а шириною в один аршин долгое время хранилась в Васильевке. На картине была изображена беседка с высокими решетчатыми остроконечными окнами, стоящая над прудом посреди высоких деревьев, среди которых выделялось одно с засохшими ветвями.

Считая картину удачной, юный живописец показал ее не только родным, но и соседям. «Один из них, взглянувши на картину, покачал головою и сказал: “Хороший живописец выбирает дерево рослое, хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущее, а не сухое”. В детстве мне казалось досадно слышать такой суд, но после я из него извлек мудрость: знать, что нравится и что не нравится толпе», – вспоминал писатель.