В апреле 1825 года семью Гоголей-Яновских постигла большая беда: умер Василий Афанасьевич. Болел он уже давно, но не предпринимал никаких серьезных действий. Да и медицина того времени вряд ли могла ему помочь.

Когда у него пошла горлом кровь, Василий Афанасьевич отправился в Кибинцы к Трощинским – там был врач, и он, больной, хотел с ним посоветоваться. Но было поздно – из Кибинцев домой он уже не вернулся.

Мария Ивановна находилась на последнем месяце беременности и за мужем не последовала. Прощание вышло трогательным: Василий Афанасьевич был напуган и сказал любимой жене, что, может быть, ему придется умереть не дома, вдали от нее. Потом он сам испугался своих слов и добавил: «Может, долго там пробуду, но постараюсь поскорее вернуться».

Он писал супруге из Кибинцев, но в письмах не упоминал о тяжести своей болезни, и Мария Ивановна не подозревала, что жизнь мужа в опасности, и далека была от мысли потерять его…

А на второй неделе после родов в Васильевку приехала жена доктора, акушерка, чтобы везти Марию Ивановну к супругу. Мария Ивановна встревожилась, решив, что мужу «верно, очень худо». Как только женщины выехали со двора, то увидели верхового, который передал докторше письмо. Прочтя его, докторша вспыхнула и сказала:

– Вернемся! Василий Афанасьевич сам приедет.

На самом деле там сообщалось о смерти Василия Афанасьевича, и в Васильевку привезли его бездыханное тело.

Похороны пришлось задержать на пять дней: многое не было готово. Благо, апрель выдался очень холодным и можно было не бояться разложения. Марию Ивановну, беспокоясь о ее состоянии, долго не пускали к телу мужа. Увидела она его уже в церкви, обмытого и уложенного в гроб. «Мне после говорили, что я, увидя его, начала громко говорить к нему и отвечать за него», – вспоминала Мария Ивановна. Родные наблюдали у молодой вдовы признаки психического помешательства. Мария Ивановна была убита горем, ничего не хотела есть, и ей насильно разжимали зубы и вливали в рот бульон. Из этой глубочайшей депрессии сумела вытащить Марию Ивановну ее тетка Анна Матвеевна Трощинская, не отходившая от нее ни на шаг. Кроме того, развлекали ее отец и мать вместе с двоюродными братьями и сестрами, которые гостили в Васильевке. Этим они «разбаловали» вдовицу так, «что она только собой была занята. На детей мало обращала внимания», – рассказывала одна из ее родственниц.

По воспоминаниям родных, она так полностью и не оправилась от этого потрясения и приобрела склонность находить утешение в фантазиях. Своего сына она считала не превзойденным на земле гением, приписывая ему все новейшие изобретения и открытия: паровую машину, железные дороги и тому подобное.

Но как же перенес этот удар Никоша Гоголь?

«Я детям не могла писать о нашем несчастии и просила письменно директора в Нежине приготовить к такому удару моего сына; он в таком был горе, что хотел броситься в окно с верхнего этажа», – сообщает нам сама Мария Ивановна.

Она могла и преувеличить, но сохранилось письмо Никоши «дражайшей маменьке»: «Я сей удар перенес с твердостью истинного христианина. Правда, я сперва был поражен ужасно сим известием; однако ж не дал никому заметить, что я был опечален. Оставшись же наедине, я предался всей силе безумного отчаяния. Хотел даже посягнуть на жизнь свою, но бог удержал меня от сего».

К вечеру того же дня отчаяние ушло и осталась только печаль, «но уже не подрывная», которая после превратилась «в легкую, едва приметную меланхолию, смешанную с чувством благоговения к всевышнему». «Дражайшая маменька, я теперь спокоен, хотя не могу быть счастлив, лишившись лучшего отца, вернейшего друга, всего драгоценного моему сердцу», – писал Гоголь.

Ощутил юноша и некоторую ответственность: теперь он был старшим мужчиной в семье. Гоголь предложил матери свою посильную помощь. «Прошу Вас, чтобы извещать меня обо всем, что Вы намерены предпринять и что делается касательно хозяйственного устройства… Особливо извещайте меня касательно построек, новых заведений и проч., и ежели нужно будет фасад и план, то известите меня немедленно, и уже фасад будет непременно хорош, а главное, – издержки будут самые малые. И фасад, и план будет тщательно нарисован и по первой же почте без замедления прислан…» – писал он.

Поначалу Николай Васильевич порывался отказаться от своей части наследства в пользу матери и сестер. В письме своему дяде он выражал беспокойство, что «необыкновенная мать наша бьется, мучится, иногда даже об какой-нибудь копейке… беспокойства убийственно разрушают ее здоровье, и все для того, чтобы доставить нужное нам и удовлетворить даже прихотям нашим». Гоголь заверял дядю, что сейчас занимается составлением дарственной записи, «по которой часть имения, принадлежащего по завещанию мне, с домом, садом, лесом и прудами, оставляется матери моей в вечное владение».

Но то ли дядя его отговорил, то ли по другой причине Николай Васильевич свое намерение не осуществил и только летом 1829 года выдал матери доверенность на управление своей частью имения.

Он мечтал уехать из захолустного Нежина в Петербург и добиться всего сам. «Я знаю кое-какие ремесла: хороший портной, недурно раскрашиваю стены альфрескою живописью, работаю на кухне и много кой-чего уж разумею из поваренного искусства; Вы думаете, что я шучу, – спросите нарочно у маменьки. А что еще более, за что я всегда благодарю бога, это свою настойчивость и терпение, которыми я прежде мало обладал: теперь ничего из начатого мною я не оставлю, пока совершенно не окончу. Итак, хлеб у меня будет всегда», – писал он дяде.