В гимназии была установлена строгая дисциплина, за соблюдением которой следили воспитатели. В первые годы пребывания Гоголя в Нежине в его жизни играл довольно большую роль надзиратель пансиона и преподаватель немецкого языка Егор Иванович Зельднер. Человеком он был несимпатичным и неприятным. «Безобразный, неуклюжий и антипатичный донельзя; высокий, сухопарый, с длинными, тонкими и кривыми ногами, почти без икр; лицо его уродливо выдавалось вперед и сильно смахивало на свиное рыло; длинные руки болтались, как будто привязанные; сутуловатый, с глуповатым выражением бесцветных и безжизненных глаз и с какою-то странною прическою волос», – вспоминал один из учеников.

Отсылая сына в Нежин, Василий Афанасьевич просил Зельднера позаботиться и посмотреть за мальчиком. Зельднер должен был следить за здоровьем ребенка, его благонравием и успехами. Конечно, услуги эти не были даровыми: Зельднеру поставляли продукты из Васильевки. Гоголь иногда упоминал своего наставника в письмах, сообщая о том, что тот выправил ему новое платье или оказал еще какую-то услугу. По всей видимости, Зельднер по-русски говорил не слишком хорошо, сохранилась одна из его записок, адресованная Гоголям-Яновским: «Сын ваш был болен, имел шкарлатина, и его болезнь продолжался почти две недели».

Сейчас, благодаря антибиотикам, скарлатина лечится относительно легко, а вот в XIX веке она протекала намного тяжелее, давала осложнения и порой уносила жизни. Узнав о болезни сына, родители всполошились, писали ему, спрашивая, не надо ли чего, а Никоша просил прислать лакомство – «сушеных вишен без косточек» – и, конечно, денег. Деньгам Гоголь счету не знал. Его крепостной слуга жаловался господам, что все присылаемые средства мальчик то спускает на лакомства, то раздает нищим.

Очень скоро Никоша перестал уважать и бояться Зельднера и даже мог над ним подшутить, причем довольно зло. Любящие родители, забирая сына на каникулы, присылали за ним коляску. Конечно, места в той коляске хватало на несколько человек, и Никоша всегда подвозил своих друзей. Зельднер тоже считал, что имеет право ехать вместе с ним, он буквально навязывался ехать с Гоголем.

Данилевский вспоминал: «Зельднер еще сохранял тогда для нас авторитет: его присутствие нас очень стесняло. К тому же с ним было несчастье: каждый раз, когда он пускался в дорогу, с ним случалось расстройство желудка, да и в деревне жить с ним было не очень приятно. Он ехал к нам обоим, но обоим не хотелось его брать. Когда условились с ним ехать, то он пошел с нами на черный двор, где была коляска, и хотел непременно доказать, что можно ехать впятером. Наружность его была забавная, ноги циркулем. Наконец все было готово к отъезду. Накануне жена Зельднера, Марья Николаевна, напекла нам на дорогу пирожков, и на другой день, чем свет, мы должны были тронуться в путь. Но мы составили заговор – уехать раньше… Зельднер потом нас искал и ни за что не хотел поверить, что мы уехали. «А, мерзкая мальчишка!» – говорил он».

И это был не единственный случай, когда юный Гоголь вышучивал немца-преподавателя. У Зельднера была манера, надзирая за тем, как занимаются ученики, делать гигантские шаги. Он чуть ли не метался по классной комнате, и ничто не могло ускользнуть от его пристального взора. Кто-то, возможно, сам Гоголь, сочинил на Зельднера следующее четверостишие:

«Идем, Зельднер впереди; вдруг задние пары запоют эти стихи; – шагнет он, и уже здесь», – вспоминал один из одноклассников писателя.

«Хто шмела петь, што пела?» – гневался Зельднер, но ответом ему было молчание. Зато принимались петь другие, дальние от него парты. Приходилось бедняге-немцу метаться по классу. «Потешаемся, пока Зельднер шагать перестанет, идет уже молча и только оглядывается и грозит пальцем. Иной раз не выдержим и грохнем со смехом. Сходило хорошо. Такая потеха доставляла Гоголю и нам большое удовольствие и поумерила гигантские шаги Зельднера».