Николай рос любимым и крайне избалованным ребенком. В одном из писем к матери он признавал свой «дурной характер, испорченный и избалованный нрав». При этом к матери он был очень привязан, а вот с прочими эмоциями у Никоши (так будущего писателя называли в семье) были проблемы. По его собственным воспоминаниям, он «ничего в детстве сильно не чувствовал», а глядел на все как на вещи, созданные для того, чтобы ему угождать.

Постоянными товарищами по играм для него стали его брат-погодок Иван и родившаяся еще годом позже сестра Мария.

Сведения о том, как развивался ребенок, противоречивы: одни пишут, что он уже в три года складывал слова из нарисованных букв, а сам Гоголь в разговоре с товарищем признался, что до трех лет он вообще не разговаривал: «…ведь нас не очень много занимали; нет, зачем. Все дело в том, чтобы заохотить ребенка учиться, а уж там и не заботиться. Я долго не говорил, до трех лет».

Однако в пятилетнем возрасте мальчик принялся слагать стихи. У родных его занятие интереса не вызывало, но как-то в доме Гоголей-Яновских гостил знаменитый в те годы литератор Василий Васильевич Капнист. Он обратил внимание, что маленький Никоша сидит за столом, грызет гусиное перо и глубокомысленно морщит лобик, что-то записывая. Капнист сумел уговорить мальчика прочесть ему свое произведение – тихо, на ушко, обещав никому не говорить. Обещание он сдержал наполовину: о содержании услышанного никому не рассказал, но объявил родителям, что у ребенка есть талант и надо бы ему хорошего учителя и непременно христианина. Отец Гоголя принял услышанное к сведению и нанял своим сыновьям первого учителя – какого-то семинариста из Полтавы.

Однако долгое время Никоша не любил ходить в церковь, он просто подчинялся, когда его туда водили. «Я крестился потому, что видел, что все крестятся», – вспоминал Гоголь, а пение дьячков казалось ему и вовсе «противным». Но однажды все переменилось: как-то, беседуя с матерью, он попросил ее рассказать о Страшном суде. Мария просьбу исполнила: «…Вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказывали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешников, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность, это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли», – вспоминал Гоголь.

А еще порой, ездя куда-нибудь с сыновьями, Василий Афанасьевич задавал им в пути темы для стихотворных импровизаций: например – «солнце», «степь», «небеса». Ответы Никоши всегда отличались находчивостью и оригинальностью.

И все же Никоша отличался от большинства своих сверстников. Мать Гоголя беспокоила нелюбовь ее старшего сына к шумному обществу. Он всегда выглядел серьезным и задумчивым. Играм со сверстниками он предпочитал рукоделие, которое больше пристало бы девочке. Так, маленький Никоша любит ткать. Нет, конечно, не большие полотна, а узорные пояски на «гребешке», или правильнее – на бердышке. Так называлось небольшое – не шире 10 см – приспособление, напоминающее два составленных друг к другу гребня. В зубьях посередине просверливались дырочки, и нити основы – обычно ей служил шерстяной гарус – продевались через эти дырочки и между зубьями. Нити утка пронизывались между ними, образуя красивый узор. Это ткачество считалось очень простым, часто нитки продевали просто вручную, не используя деревянный уток, а результат обычно бывал хорош. Такими поясками сельские жители подпоясывали вышиванки, свитки[3], их дарили на память, в знак дружбы или нежных чувств.