«За то, что обвинил тебя в том, что ты первый к Насте полез, извини. Она сказала мне, что сама искала встречи, хотела нас помирить. А за остальное ни хрена не извини! Мудак ты, Арам! Как можно было так про нее говорить? Гулящей дрянью назвал, я слышал. Как можно было так назвать собственную невестку? Она же беременная, ей нервничать нельзя. Она — семья! Совесть у тебя есть?»

Отправляю.

Потом думаю.

Ну и нахрена я это написал? Как обычно, справился на эмоциях. Чего добивался? Новой ссоры онлайн?

Хочу стереть или как-то поправить, но…

Внизу сообщения значатся синие галочки.

Кому-то тоже не спится, сразу прочел.

Что ж, бомба сброшена, жду ответку.

Арам долго молчит. Потом что-то печатает в ответ, печатает…

Но по результату ничего не приходит.

Даже через час.

И наутро, когда проверяю телефон, от него ни слова.

* * *

На следующий день у нас с Настей все как обычно.

Любовь-морковь и оладушки на завтрак. С яблочным, блин, конфитюром, который она приготовила по рецепту моей матери. Вот до чего сблизились, уже рецептами обмениваются, а я и не заметил, как это случилось.

— Нравится? — спрашивает Настя с улыбкой, и эта улыбка освещает всю нашу маленькую кухню лучше любой люстры.

Сидим за нашим крохотным столиком, который еле помещается между холодильником и окном. Мебель скрипучая, но атмосферу это не портит. Настя умеет создавать уют из ничего — расставит пару свечек, постелет яркую скатерть. Тем более что теперь на столе красуются розы в вазе — те, что вчера подарил.

Домашний уют.

Смотрю на нее и млею. Сидит передо мной в коротких шортах и топе, который теперь чуть приподнимается над животом — там уже вовсю растут наши малыши. Волосы у Насти чуть встрепанные, выглядит она при этом очень шкодно.

Моя красота…

К слову, оладушки у нее получились обалденные: пышные, румяные, тают во рту. Конфитюр действительно, как у мамы: с кусочками яблок и корицей. Кофе ароматный, крепкий, именно такой, как я люблю по утрам.

— Кайф, — отвечаю с набитым ртом и тянусь к ней через стол за поцелуем.

Она смеется, отстраняется:

— Доешь сначала!

Но все равно позволяет себя поцеловать.

Завтракаем не спеша, болтаем о всякой ерунде — о планах на день, о том, как она себя чувствует.

Я обожаю наши утра по выходным. Пить кофе из одинаковых кружек, общаться с ней, целоваться, даже просто смотреть на нее — такую уютную и домашнюю.

После завтрака сажусь за учебу — надо многое нагнать, что пропустил из-за обилия работы. Настя устраивается рядом со своими конспектами, и мы сидим в компании, каждый со своими делами.

А после обеда Настя зовет на рынок.

— Артур, пойдем за продуктами. Холодильник совсем пустой.

Я морщусь, не отрывая взгляда от учебника:

— Давай лучше доставку закажем. Или в магазин рядом сбегаем.

— На рынке и дешевле, и более свежее, — настаивает она. — Мясо хочу сама выбрать, а не то, что в супермаркете под пленкой лежит неизвестно сколько. Да и фруктов купим нормальных.

Спорить бесполезно — когда Настя что-то решила, переубедить ее невозможно.

Тащусь за ней по бесконечным рядам, пока она выбирает лучшие помидоры, торгуется с продавцами, зачем-то нюхает яблоки, манго. Пакеты становятся все тяжелее — курица, мясо для борща, килограмм яблок, апельсины, овощи на салат. К концу похода руки уже ноют, но жаловаться не буду — я ж мужик.

Настя идет рядом, довольная, рассказывает, что завтра приготовит, какие у нее планы на следующую неделю. Иногда берет меня под руку, прижимается к плечу. А мне кайфово, что она рядом. Я ради этого многое готов терпеть, даже походы за продуктами.

Когда добираемся до родного подъезда, на улице уже темень. В конце ноября вообще темнеет до обидного рано — в пять часов дня как ночь.

Фонарь возле подъезда мигает — видимо, скоро перегорит. В его неровном свете наш двор кажется каким-то мрачным, хотя днем он вполне приличный. Где-то лает собака, из окон льется свет.

Неожиданно я замечаю их — четыре силуэта чуть в стороне от подъезда, у стены соседнего дома. В темноте не разглядеть лиц, но что-то в их позах сразу настораживает. Стоят слишком нарочито расслабленно, курят, но взгляды направлены в нашу сторону.

Хреновое предчувствие скребется где-то в районе солнечного сплетения.

При нашем приближении тени отделяются от стены и неспешно шагают навстречу. Четверо против одного — не самый лучший расклад. Особенно когда рядом беременная жена, которую надо защищать.

Настя, видимо, тоже что-то чувствует — прижимается ко мне сильнее, сбавляет шаг.

— Артур… — шепчет она тревожно.

Главное — во дворе, кроме нас и этих придурков, никого, ни одной живой души.

Пакеты в руках внезапно кажутся помехой. Быстро прикидываю — успею ли их бросить, если что, и дойти до подъезда, втолкнуть Настю внутрь…

Парни подходят ближе, и в свете мигающего фонаря я вижу их четче.

У одного шапка надвинута низко на лоб, у другого капюшон… Но я все равно легко их узнаю.

По венам разливается слоновья доза адреналина.

Прикрываю собой Настю, пытаясь оттеснить ее к подъезду. Но они уже перекрыли нам дорогу.

Я делаю морду кирпичом.

Сердце колотится, как отбойный молоток, но внешне стараюсь выглядеть спокойно.

Спрашиваю с наглым видом, будто мне совсем не страшно:

— Костян, тебе не живется спокойно?

А именно он, Костя Рыбаков, сын декана, возглавляет эту шайку. По бокам от него: Димка Шнырь, Леха Прыщ, и отморозок Шувалов — здоровый детина с татухами на шее, от которого несет перегаром даже на расстоянии. Все четверо борзые, как будто уверенные, что им ничего не будет.

Их борзость отчасти понятна — родители при должностях и бабле.

Но и я ведь не сын слесаря.

Костя усмехается, и в свете мигающего фонаря его лицо кажется еще более неприятным. Глаза холодные, злые.

— Жена твоя покоя не дает, — говорит он медленно, смакуя каждое слово. — Настя, скажи, что ты в этом уроде нашла? Чем он лучше меня? Если бы тогда не ломалась, уже давно вместе бы были…

Настя прижимается ко мне еще сильнее. Чувствую, как дрожат ее плечи. Сдавливаю пальцами ручки от пакетов с продуктами.

— Отвянь от нее, у нее уже штамп в паспорте, — отвечаю я, стараясь звучать уверенно.

— Так муж не стена, подвинем. — Костя делает шаг ближе. — К тому же это как-то не по-христиански — такую красоту одному тебе. Делиться надо…

Тут меня прорывает окончательно. Отставляю пакеты в сторону, они с глухим стуком падают на асфальт. Яблоки рассыпаются, катятся по двору.

— Только посмей ее тронуть, и я тебя…

— Что ты меня? Что ты мне сделаешь? — Костя наглеет, видя, что я завелся.

Адреналин бьет в виски. Кулаки сжимаются сами собой. Но разум подсказывает: драться сейчас — самоубийство. Четверо против одного, да еще Настя рядом…

Решаю его заболтать, в надежде, что кто-то пройдет мимо, и тогда эти уроды скроются. Мне против них переть одному — голый номер, задавят числом.

— Откуда мой адрес взял? — тяну время, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какой-то помощи.

Но двор пуст. Только мигает фонарь да где-то вдалеке гудит машина.

— Арам рассказал. — Костя ухмыляется еще шире. — Попросил вас навестить, так сказать, передать подарочек…

От этих слов у меня внутри все обрывается. Брат… Мой родной брат сдал меня этим ублюдкам?

— Где же он сам? — Голос мой срывается, несмотря на все попытки контролировать эмоции.

— Так опаздывает, но, может, еще подтянется… — Костя пожимает плечами. — А мы пока поднимемся к вам в квартиру, и ты с нами поделишься всем, что имеешь.

С этими словами он делает шаг к Насте. Она всхлипывает, пытается спрятаться за мою спину.

В эту секунду меня накрывает. Вся злость, обида, отчаяние — все выплескивается наружу. С диким ревом бросаюсь на Костю.

Он ловко уворачивается — видимо, не зря в боксерскую секцию ходил. Мой удар рассекает воздух, а в следующую секунду двое его дружков — Димка и Леха — хватают меня за руки. Выворачивают их назад до боли в суставах, держат так, что двинуться невозможно.

— Держите покрепче, — усмехается Костя.

И с размаху бьет меня в живот.

Боль взрывается где-то под ребрами, разливается по всему телу. Воздух выбивает из легких, перед глазами мелькают искры. Сгибаюсь пополам, но парни не дают упасть — держат железной хваткой.

— Артур! — кричит Настя, но ее голос кажется далеким, нереальным.

— Беги! — ору ей.

Но Настя не убегает, лишь отскакивает подальше.

— Съебешься или заорешь, и мы твоего Артурика инвалидом сделаем. — Костя смачно сплевывает через плечо.

А тем временем Шувалов подходит к ней, нагло улыбается:

— Ключики где, красавица?

Настя мотает головой, но он запускает руку в карман ее куртки, нащупывает связку. Металл позвякивает в его мерзких пальцах.

— А вот и ключи, двери портить не придется, — довольно говорит Костя. — Ну что, пошли, пацаны…

В этот момент раздаются звуки шагов по асфальту. Четкие, размеренные. Вся компания поворачивается к мигающему фонарю — к нам приближается фигура в черной куртке с накинутым капюшоном.

Сердце на секунду замирает.

Силуэт знакомый, походка тоже…

Скоро я узнаю в фигуре брата — еще бы, у меня ровно такая же куртка в гардеробе имеется. Покупали в одном магазине, в прошлом году.

— Арам, подходи, — зовет его Костя, оборачиваясь. — Не стесняйся, мы тут как раз веселиться начинаем.

Арам подходит молча.

Капюшон скрывает половину лица, но я вижу его глаза — холодные, чужие. Будто мы не восемнадцать лет в одном доме жили, не из одной тарелки ели.

— Держите его, — командует Костя, кивая на меня.

Димка с Лехой крепче сжимают мои руки, зачем-то выпрямляют. Аж суставы трещат от напряжения.

— Я смотрю, весело у вас тут… — говорит Арам тихо, почти равнодушно.

В его голосе нет ничего — ни злости, ни сожаления. Просто констатация факта.

— Арам, хочешь врезать братцу за все обиды? — предлагает Костя с садистской усмешкой. — Прямо здесь, прямо сейчас… А потом пойдем развлекаться…

— Арам, не надо! — кричит Настя, вырываясь из рук Шувалова.

Ее голос срывается, глаза полны слез. Она пытается подбежать ко мне, но здоровяк легко удерживает ее.

— Арам, тебе кто дороже? Брат или эти уроды? — выдавливаю я из себя, превозмогая боль в животе.

Костя театрально вздыхает:

— Действительно, Арам. Давай, выбирай, кто тебе дороже. Брат, который подставит при первой возможности, или верные друзья, которые поддержат в любом деле, даже таком.

Он отходит в сторону, давая Араму пройти. Фонарь мигает последний раз и гаснет окончательно. Теперь нас освещает только свет из окон соседних домов — тусклый, неровный.

Брат подходит с абсолютно нечитаемым выражением лица. Останавливается прямо передо мной, секунду смотрит в глаза. Потом медленно, очень медленно заносит руку для удара.

Я настолько шокирован тем, что он действительно собирается меня ударить, что даже не пытаюсь увернуться…

Зажмуриваюсь, как последний дебил. Прямо как девка напуганная…

Мышцы лица сводит от жути происходящего.

Жду боли, но ее нет.

Вместо этого слышу глухой удар, чей-то болезненный стон. И отчего-то отморозок слева резко бросает мою руку.

Открываю глаза и не верю тому, что вижу. Арам стоит над корчащимся Лехой, который держится за нос — оттуда течет темная струйка крови. В тусклом свете из окон она кажется почти черной.

— Арам! — выдыхаю я, и в груди что-то переворачивается от облегчения.

Все-таки брат он мне!

В меня будто вливаются новые силы. Адреналин взрывается в венах, заглушая боль в животе. Резко поворачиваюсь к Димке, который все еще держит мою правую руку, но уже растерянно оглядывается на товарища.

Бью его локтем в солнечное сплетение. Он сгибается пополам с хриплым вскриком, хватка ослабевает. Освобождаю руку и тут же наношу апперкот в челюсть. Хруст костяшек о зубы отдается болью в кулаке, но это уже боль победы, вкус хорошей драки.

Димка валится на асфальт, судорожно хватая ртом воздух.

Арам тем временем добавляет Лехе коленом в живот. Тот сворачивается калачиком и скулит, как маленький.

— Вы охренели, пацаны! — слышу надсадный голос Арама. — Думали, я свою родню сдам?

Мы переглядываемся и впервые за долгое время улыбаемся друг другу. Настоящими улыбками, без фальши и обид.

Но радость длится секунды.

В уши врезается голос Костяна:

— Шувалов, доставай перо!

Следом — пронзительный крик Насти, полный такого ужаса, что у меня волосы встают дыбом.

Мы с Арамом забываем про своих стонущих противников, резко бросаемся вперед. Ботинки скользят по мокрому асфальту, чуть не падаю, но удерживаю равновесие.

И так же резко мы тормозим в двух метрах от Насти.

Потому что Шувалов демонстрирует нам складной нож и подносит его к лицу моей жены. В этот момент фонарь снова будто напоследок вспыхивает ярким светом — сталь лезвия сверкает, отражая холодный электрический свет. И злобную усмешку ублюдка.

Настя стоит неестественно прямо, запрокинув голову назад. По щекам текут слезы, губы дрожат, она не смеет пошевелиться. Острие ножа находится в миллиметре от тонкой кожи ее щеки.

— Не смей ее трогать! — слова срываются с моих губ. — Тебя же засадят, ублюдок!

— Ни хрена мне не сделают, — цедит Шувалов, и в его голосе слышится такая уверенность, что становится по-настоящему страшно.

Внезапно у меня в голове всплывает история, которая гудела на весь универ пару месяцев назад. О том, как одну первокурсницу затащили в машину, заставили делать минет, а потом еще и порезали ногу. Вой стоял на каждом углу, девочка ходила вся поникшая. Естественно, она написала заявление в полицию. Но потом заявление все-таки забрала, сказала, что все выдумала по причине стресса.

После все говорили — чушь, брехня, ничего не было. Сама все придумала для привлечения внимания.

А я вот теперь понимаю — ни хрена не брехня. Все было. И заставили ее молчать.

Кстати, если верно помню, это именно у Шувалова отец — крупная шишка в погонах. Полковник или подполковник, хрен его разбери.

— Вот как все будет. — Костя подходит ближе, на лице играет мерзкая ухмылка. — Сейчас мы всей дружной компанией поднимемся наверх, и твоя жена будет нас ублажать. А потом посмотрим, что у вас еще интересного в квартирке имеется…

Кровь стучит в висках так сильно, что кажется, голова сейчас лопнет.

— Ты рехнулся мою жену насиловать? — Голос дрожит от ярости. — Вправду считаешь, тебе сойдет это с рук?

— Какое изнасилование, я тебя умоляю. — Костя театрально разводит руками. — Мы же по-скромному, только в ротик, это даже не проникновение, считай. А там, если девушка сама захочет…

От этих слов меня чуть не выворачивает наизнанку. Кулаки сжимаются до боли.

— Мой отец тебя кончит, придурок!

— А он не узнает, — хмыкает Костя, покачивая головой, как учитель, объясняющий тупому ученику очевидные вещи. — Никто не узнает, потому что вы никому не скажете. Потому что, если скажете, весь универ, да что там — весь город узнает, как твою Настю шпилили толпой. Для вас, гордых Григорянов, честь превыше всего, вы же не позволите, чтобы про нее ходили такие слухи, верно? А так — мы по-тихому, по-семейному…

В груди что-то обрывается. Тут Костян, конечно, конкретно неправ. Папа за свою семью всех порвет. Но это будет потом, постфактум, а сейчас… Как Настя будет жить с этим?

— Мой отец это так не оставит! — Все еще пытаюсь достучаться до остатков разума этого ублюдка. — Тебя посадят!

— Да плевать твой предок на тебя хотел, раз позволил жить в этих трущобах. — Костя смеется, и смех этот похож на лай бешеной собаки. — Пле-вать он на тебя хотел! Что ты думал, я вправду позволю тебе украсть у меня девчонку из-под носа? Я ее клейманул еще в сентябре, а ты взял и спер! Помнишь, как лохом меня выставил перед кинотеатром? Она со мной была на свидании, а вы меня отпинали и забрали ее как вещь. Теперь я с ней буду обращаться, как с вещью, моя очередь.

— Я это сделал, меня и наказывай! — кричу я срывающимся голосом. — Настя при чем? Зачем отыгрываться на ней?

— Мы вместе это сделали, — вступает Арам, голос у него хриплый после драки. — Ну отпиздите нас обоих, мы даже сопротивляться не будем. Девчонку-то зачем трогать? Она не виновата.

— Э, нет, — Костя качает головой, и в глазах плещется такая злоба, что по спине холод. — Если вас отпиздить, как вы того заслуживаете, ваш пахан еще впряжется, связи у него есть. А за нее? Кому она нужна будет порченая? Никто ее знать не захочет после этого. И пахану вашему на нее насрать будет. Зато вы урок запомните — что Костино добро трогать нельзя! И все в универе запомнят эту историю…

Мне становится трудно дышать. Воздух как будто густеет, не хочет попадать в легкие. В голове проносятся картины того, что эти твари могут сделать с Настей. Как она будет кричать, как будет просить о помощи… А я ничего не смогу сделать.

Чувство полнейшей беспомощности давит на грудь, как плита. Хочется завыть от отчаяния.

— Не бойся, Артур, — продолжает Костя сладким голосом. — Все будет тип-топ. Может, даже детей сохранит, если вы будете послушными мальчиками…

В этот момент я четко понимаю — если мы поднимемся в квартиру, там произойдет все что угодно. И после этого наш с Настей мир никогда не будет прежним.

Если эти упыри что-то сделают с Настей, не будет у нас с ней больше никакого нормального будущего. Никакой спокойной и счастливой жизни. Я навсегда останусь для жены тем человеком, который не смог ее защитить, не уберег.

Смотрю на жену и вижу в ее глазах такой ужас, что сердце разрывается на части. Она пытается что-то сказать, но Шувалов прижимает лезвие ближе к коже, и она замолкает. Только губы беззвучно шепчут: «Прости…»

За что я должен ее прощать?

Беременная. Она беременна нашими детьми. А эти твари могут убить их одним неловким движением.

Шувалов крепче перехватывает ее, прижимая к себе свободной рукой. Она вскрикивает. Непонятно, от боли или страха?

— Если он ее пырнет, его засадят! — отчаянно выкрикиваю последний аргумент.

— Пахан отмажет, — машет рукой Костя, как будто речь идет о разбитом стекле. — Ему не впервой такое, привыкший уже. Ну что, хватит болтовни, пошли наверх. Чего зря яйца мять…

Но тут из-за поворота, медленно и величаво, выруливает большой черный мерс с тонированными стеклами. Фары слепят глаза ярким белым светом, двигатель работает почти бесшумно.

Со страху я даже в первую секунду не узнаю машину отца.

Подмога приехала, откуда не ждали…

Мерседес как ни в чем не бывало паркуется поодаль от нашего подъезда. Слышатся характерные щелчки центрального замка, потом глухие звуки открывающихся дверей.

А Костян, похоже, даже не понял, кто приехал. Стоит как истукан, только нервно оглядывается на черную машину.

До нас будто из параллельной вселенной, из обычной мирной жизни, доносится размеренный диалог:

— Уля, помоги Каролине с детьми. — Голос отца звучит спокойно, по-домашнему. — Мама, выходи осторожно, тут лужи…

О-о, да тут еще и бабушка приехала! Пиздарики вам, пацаны.

— Сейчас, сейчас, — отвечает мама своим мелодичным голосом.

Костян наконец очухивается от ступора, тихо, но отчетливо шипит:

— Быстро все в подъезд!

Но голос у него уже не такой уверенный.

А я вдруг отчетливо понимаю, что отец пока не заметил, что творится у нашего дома. Может, увидел группу людей в полумраке, ведь фонарь по итогу окончательно сдох. Но кто здесь, что здесь происходит — не разобрал. Потому что, пойми он, вел бы себя совсем по-другому, а не чинно-благородно выгружал семью из машины.

Также понимаю, что если мы сейчас зайдем в подъезд, то эта проклятая железная дверь отрежет нас от единственной помощи. И тогда все — конец.

Я не могу этого позволить. У меня есть только один шанс.

— Папа! — ору так громко, что в горле что-то рвется, а в ушах звенит от собственного крика.

Отец не может не услышать.

На мой отчаянный вопль отвлекаются все — и наши, и чужие. До придурков наконец доходит, кто именно приехал на черном мерседесе.

Костян матерится:

— Что за на хер…

Шувалов от неожиданности мешкает и на какую-то долю секунды — всего на мгновение — отводит нож от лица Насти. Лезвие сдвигается в сторону.

Мы с Арамом, не сговариваясь, одновременно бросаемся вперед.

Арам налетает на Шувалова сбоку, отпихивает его с Насти и оттесняет мою жену в сторону, закрывая своим телом. Настя вскрикивает, но уже от облегчения.

А я бросаюсь на Шувалова, который пытается восстановить равновесие после удара Арама. Не думаю ни о чем — только бью. Таранный удар плечом в грудь, и мы оба валимся на мокрый асфальт.

Катимся по земле, хватаем друг друга за горло. Он крупнее и сильнее, но я злее. Во мне бушует такая ярость, что кажется, могу голыми руками разорвать его на части.

Оказываюсь сверху, начинаю молотить кулаками по его морде. Раз, два, три. Костяшки болят, но это приятная боль.

— Сука! — рычу я, нанося еще один удар. — Суки вы все!

И тут чувствую резкую, жгучую боль в левом боку. Будто раскаленным гвоздем пронзили бочину. Дыхание перехватывает, перед глазами вспыхивают красные искры.

Шувалов пырнул меня ножом.

Но ярость не отпускает. Наоборот, становится еще сильнее. Игнорируя боль, продолжаю бить этого ублюдка. Он уже не сопротивляется, только стонет и пытается закрыться руками.

Вокруг творится дикая неразбериха. Слышится грозный рык отца:

— Уля, стой у машины! Каролина, детей в салон!

Но женщины, конечно же, не послушались. Потому что, когда твоих детей и внуков обижают, никакие команды не действуют.

В нашу сторону бегут все: отец — широкими, мощными шагами, мать — мелкой трусцой на каблуках, бабушка.

— Что здесь происходит?! — рычит отец таким голосом, что, кажется, стекла в окнах дрожат.

Тут начинается настоящий хаос.

Отец хватает Костяна за шиворот куртки и смачно бьет в физиономию. Удар такой мощный, что Костян болтается в его руках, как тряпичная кукла.

— Ах вы мрази! — кричит мама, размахивая своей сумкой. — Ах вы сволочи!

Бабушка, несмотря на свои года, тоже не отстает. Лупит своей тяжелой авоськой пытающегося сбежать Леху, который воет как резаный:

— Не бейте! Мы уходим!

— Ах ты ублюдок! — орет бабушка, продолжая молотить Димона. — Внуков моих обижать!

— А ну стой смирно! — рычит отец, отвешивая Костяну новую порцию тумаков.

Костян хрипит что-то невразумительное.

Потом раздается громкий треск рвущейся ткани — это Костян каким-то образом вырывается из захвата отца, оставив в его руке капюшон.

И следом — топот убегающих ублюдков. Димон и Леха уже несутся к выходу из двора, Костян ковыляет следом, прижимая руку к разбитому носу.

Но один не сбежал.

Шувалов до сих пор лежит подо мной, а я все еще бью его кулаком в лицо, хотя он уже не шевелится.

— Артур! — кричит отец. — Хватит! Ты его убьешь!

Но я не слышу. Не хочу слышать…