Пока мы едем с Настей домой в такси, она даже не смотрит на меня. Отвернулась к окну и со скорбным лицом сжимает сумку, с которой ходит в универ.

Вот они, оказывается, какие — женские обиды.

Впрочем, с обидами Насти я отлично знаком. За три года пригляда за ней насмотрелся порядком.

Еще в школе, когда я пытался с ней заговорить, она гордо задирала подбородок, отворачивалась и шла прочь, стуча каблучками так, будто отбивала военный марш.

Помню, как-то раз подошел к ней возле библиотеки, хотел спросить про домашнее задание по химии — у нее всегда были лучшие оценки. А она даже не дослушала до конца, отмахнулась, как от назойливой мухи, и ушла к своим подружкам. Я тогда стоял, как дурак, посреди коридора, чувствуя, как горят щеки от унижения.

Или когда я случайно столкнулся с ней на школьном дворе — она уронила учебники, я хотел помочь собрать. И она так посмотрела — ледяным холодом обдала, взяла книги сама, даже спасибо не сказала. Только фыркнула презрительно и унеслась, оставив меня стоять с протянутой рукой.

Но в нашей с ней совместной жизни это, пожалуй, в первый раз.

Водитель поглядывает в зеркало заднего вида — видимо, чувствует напряжение. По радио играет какая-то унылая песня про расставание, и кажется, что даже Вселенная против меня.

Главное — делать-то что непонятно.

И ладно бы я вправду сделал ей что-то плохое, но нет!

Вспоминаю ситуацию в коридоре университета, и аж снова начинает трясти от злости. Я как почувствовал, что что-то не ладно, пошел ее искать. А когда увидел, что Арам к ней приближается, аж искры из глаз посыпались. Еще и гадости говорит! Голос у него был такой ехидный, наглый — брат прямо напрашивался на то, чтобы получить по морде.

Понятное дело, я подлетел. Понятное дело, отвесил ему люлей.

Но ей-то что злиться? Это мне надо злиться, что она вместо обещанного обеда с подругами шлялась непонятно где. Я ей, вообще-то, с Арамом разговаривать не разрешал. Даже близко к нему подходить не разрешал.

Инструкция была весьма четкая — видишь его, иди в другую сторону, если меня рядом нет. Что конкретно тут было непонятно?

Теперь сижу, скула ноет от его удара, а Настя на меня еще и дуется.

Женская логика — загадка природы.

Смотрю украдкой на ее профиль в отражении окна. Губы поджаты, брови нахмурены, даже плечи напряжены, как струны. И эта упрямая складочка между бровями, которая появляется, когда она сильно расстроена.

Хочется протянуть руку, потрогать ее плечо, сказать что-нибудь успокаивающее. Но знаю — сейчас она от меня еще больше отстранится. Настя умеет строить вокруг себя невидимую стену, так что даже воздух становится колючим.

И ладно, фиг с ним, прощения не просит — я не из гордых, готов так простить. Но парой нейтральных фраз перекинуться же можно? Спросить, как дела, не болит ли у меня глаз? Я, вообще-то, по физиономии отхватил из-за ее глупости.

Звуки города за окном — гудки машин, крики детей во дворах, лай собак — все это кажется далеким и неважным. Важно только то, что происходит между нами в этом душном салоне такси.

Когда мы подъезжаем к дому, ситуация не меняется. Она по-прежнему делает вид, что я тиран и деспот и вообще на костре меня надо сжечь.

Кто учит девушек так себя вести?

Поневоле понимаю отца, который дико злится, если мать на него дуется.

Помню, как он, бывало, наматывал круги возле кухни или спальни, если мать там закрывалась, обиженная. Ходил как раненый зверь, руки за спиной сцеплял, бормотал что-то под нос. А потом вдруг резко поворачивался, шел к двери и начинал стучать:

— Уля, ну хватит уже! Выходи, поговорим по-человечески!

А она в ответ только посудой громче гремела или музыку прибавляла. И так могло продолжаться часами, пока кто-то из них не сдавался.

Раньше это казалось мне смешным — взрослые люди, а ведут себя как дети. А сейчас понимаю отца как никогда.

Казалось бы, что проще — если ты прав, иди и спокойно занимайся своими делами. Жди, пока партнер одумается, осознает всю глупость своих обид и придет сам.

Но на поверку такая тактика — пытка.

Когда выходим из машины, лучше не становится.

— Настя, ты так мне ничего и не скажешь? — спрашиваю, доведя ее до дверей квартиры.

Она мажет по мне расстроенным взглядом.

И говорит:

— Какая разница, что я скажу. Для тебя это все равно не будет иметь значения…

И уходит в квартиру!

И не целует!

Впервые за все время нашей жизни не целует на прощание.

Я бы остался с ней, поговорил, но меня в офисе ждут. Причем уже давно, а мне еще на дорогу время тратить.

Так и уезжаю на работу, не помирившись.

Пишу ей по пути: «Вечером будет серьезный разговор!»

Аж дышать тяжело от ее обиды

Артур

Я возвращаюсь домой с работы затемно. День выдался тяжелый — сначала отец наезжал за то, что у меня лицо подбито, потом на меня свалили с три горы информации для ознакомления.

Голова раскалывается от обилия полученной информации, но главное — от мыслей о нашей ссоре с Настей днем.

Первое, что пугает, когда подхожу к дому, — черные окна в нашей квартире.

Сейчас время-то детское — всего восемь вечера. Почему темно? Почему Настя не включает свет? Она вообще дома?

Сердце екает от нехороших предчувствий. Мало ли что могло прийти ей в голову за день — она же девушка эмоциональная, может наделать глупостей.

Пока поднимаюсь по лестнице, в голове прокручиваю самые мрачные сценарии. Пустая квартира. Записка на столе. Или, что еще хуже, никакой записки — просто тишина и отсутствие ее вещей.

Не знаю, почему думаю именно об этом, ведь идти ей некуда. Но воображение рисует худшее.

У меня аж руки трясутся, когда вставляю ключ в замок. Дверь открывается с привычным скрипом — надо бы замок смазать, давно собираюсь.

Захожу — и вправду темно. Лишь в спальне мерцает желтым светом слабый ночник, тот самый, который Настя всегда включает, когда боится засыпать в полной темноте.

Значит, дома. Слава богу.

Тихо прохожу в спальню и вижу ее — лежит в кровати, почти с головой укрытая пушистым белым пледом. И, конечно же, повернута ко мне спиной.

Ну разумеется! Чем же еще ей быть ко мне повернутой, как не своей очаровательной задницей.

Так ведь и встречают обычно мужей с работы. Не теплым ужином, не боже мой поцелуем, а видом своей филейной части, укрытой пледом, и полным игнором.

Казалось, я за день уже весь перегорел, злость ушла, обид на нее не осталось. Но поди ж ты — от такого ее поведения снова начинаю закипать.

Заставляю себя выдохнуть.

Молча прохожу в спальню, обхожу нашу кровать. Наблюдаю, как Настя старательно зажмуривается, изображая из себя спящую красавицу. Когда она действительно спит, лицо у нее совсем расслабленное, а сейчас губы поджаты, как будто она сдерживается, чтобы не сказать мне что-нибудь колкое.

Так же молча кладу возле ее подушки букет роз.

Одиннадцать красных роз — потому что одиннадцать означает «ты единственная». Об этом мне рассказала продавщица в цветочном.

Розы еще пахнут свежестью и чем-то терпким. Яркие алые бутоны контрастируют с белыми простынями и светлой кожей Настиного лица. Она всегда была, как фарфоровая статуэтка, — хрупкая, изящная, с тонкими чертами.

— Тебе, обиженка, — тихо говорю я, присаживаясь на край кровати. — Мириться будем?

Настя медленно открывает глаза. Смотрит сначала на меня, потом на розы. В ее взгляде читается удивление, потом что-то похожее на умиление. Она аккуратно высовывает из-под пледа руку, гладит красный бутон.

На секунду мне кажется, что она сдается, что сейчас повернется ко мне, улыбнется своей застенчивой улыбкой и скажет что-то примирительное.

Но нет.

Она снова отворачивается от меня, ложится боком, демонстративно подтягивая плед к подбородку.

Я, конечно, люблю ее задницу — она у Насти просто потрясающая, но сейчас мне хочется смачно по ней надавать.

Впрочем, есть и другой безотказный способ помириться.

Быстро раздеваюсь: стаскиваю рубашку через голову, расстегиваю ремень. Пряжка звенит, когда падает на пол.

— Артур, что ты делаешь? — возмущается Настя, но голос у нее неуверенный.

Она даже не оборачивается, но по напряженности ее плеч понимаю — она прекрасно знает, что я делаю.

Укладываюсь на кровать лицом к ней. Матрас прогибается под моим весом, пружины тихо скрипят. Ныряю к ней под плед — там уютно и пахнет ею. Такой теплый, родной аромат.

Беру Настю за талию и придвигаю к себе. Она сопротивляется, но не очень активно, скорее для вида.

Приближаюсь лицом к ее недовольному личику. Щеки у нее слегка раскраснелись, губы приоткрыты, дыхание участилось.

— Я вопрос задал. Мириться будем? — повторяю, глядя ей прямо в глаза.

Она упрямо молчит. Но я вижу, что того железного упрямства в ней осталось немного.

Приближаюсь губами к ее рту и медленно вбираю ее губы в свои. Они мягкие, теплые, слегка влажные.

Вкусные…

Наслаждаюсь нашим с ней бесконечным поцелуем, он жадный и такой желанный, я о нем весь день мечтал.

Потом осторожно укладываю Настю на спину, нависаю над ней, упираясь в кровать локтями. Снова целую ее ротик, потом, прохожусь губами по ее щеке, шее.

Зубами отодвигаю лямку ее топа, целую верхнюю часть груди. Также зубами отодвигаю ткань вниз и высвобождаю грудь.

Она у нее увеличилась из-за беременности. Стала еще круче, и соски сделались более чувствительными.

С тихим урчанием вбираю в рот ее левую грудь, чуть прикусываю сосок.

— М-м-м, — стонет Настя.

А я продолжаю пытку губами, целую вторую ее грудь.

Веду ладонями по ее телу к крохотным шортикам, приспускаю их, целую животик, сую язык во впадину пупка.

Наконец стаскиваю с нее эти треклятые шорты, а под ними никаких трусиков, слава богу.

— Артур… — стонет Настя.

И главное — никаких тебе «нет».

В том, как она произносит мое имя, слышится что угодно, но не сопротивление тому, что я с ней делаю.

Быстро стаскиваю трусы и с себя.

Снова нависаю над ней, правой рукой развожу ее ноги шире. Обхватываю член ладонью и провожу головкой по ее мокрым складочкам. Направляю в нужное отверстие и с удовольствием вхожу.

Как же это обалденно, что я на ней женился!

Теперь могу любить ее долго, нежно, как мне хочется, причем каждый день.

Как же мне нравится быть с ней, в ней…

— Артур… — снова стонет Настя, обнимая меня за шею.

От томных звуков ее голоса меня окончательно накрывает.

Я вхожу в нее раз за разом. У меня сносит крышу от желания более резких и смелых вторжений, но держусь. С ней жестить нельзя, с ней надо ласково и нежно.

Беру жену медленно, размеренно. Пытаюсь продлить наше с ней удовольствие.

Еще одна прелесть беременности — можно кончать в нее сколько угодно, вообще не париться ни о чем…

И я кончаю, сладко, вместе с ней.

Вбираю ртом женские стоны, наслаждаюсь ее сладкими судорогами. Обожаю, когда она кончает одновременно со мной. Мы этого добивались какое-то время, потом окончательно синхронизировались.

Наверное, так бывает, когда очень крепко любишь.

После всего я укладываюсь на спину, а Настя садится в кровати, поправляет полуснятый топ, смотрит на меня пристально.

— Ты воспользовался тем, что я не могу тебе отказать!

Вот это заявочки.

— Почему? У тебя нет языка? — Тоже усаживаюсь, смотрю на нее в упор.

Настя краснеет:

— Потому что…

В этом вся она — два слова скажет, а за ними может стоять столько всего, жесть.

— Почему «потому что»? — начинаю ее драконить с ухмылкой.

— Ты знаешь… — Снова два слова.

Но мне большего и не надо, я ведь и вправду знаю.

Я, как выяснилось, охренеть какая страстная натура, но Настя — тоже.

У нас с ней идеальный симбиоз.

— Скажи мне, что случилось там в коридоре университета? Как так вышло, что Арам на тебя наезжал? — спрашиваю серьезным голосом.

Настя прячет взгляд, поджимает губы.

Потом все-таки выдает мне информацию:

— Я хотела вас помирить…

— Зачем? — Тут же начинаю напрягаться. — Видно же, что ему не надо…

— Зато тебе надо, — настаивает она. — Я же вижу, что тебя гложет ваша ссора.

Вот же… Мирилкина. Прямо как моя мать.

— Настя, — пытаюсь ей объяснить. — У нас серьезная причина не общаться. Мы не яблоко не поделили, мы…

— Знаю, меня вы делили. — Она поджимает губы.

Грубо, но факт.

— Иди ко мне, маленькая, — маню ее к себе. — Обещаю, я разберусь.

Она верит, тянется ко мне.

Своими нежными пальчиками трогает мою скулу.

— Тебе было очень больно?

— Нет, ерунда, — нагло ей вру. — Так, тычок, Арам и бить-то не умеет.

Мы с ней укладываемся обратно в постель, еще некоторое время целуемся.

Потом ужин.

Потом снова любовь…

Жаркая, яркая, разная, как я люблю.

Уже к часу ночи, когда Настя сладко засыпает, я достаю телефон.

Получается, хоть и отчасти, но я был сегодня неправ, когда решил, что Арам первый подошел к Насте. Получается, не стоило так беситься, по крайней мере по этому поводу.

Достаю телефон, открываю мессенджер, нахожу чат с братом, где давным-давно царит мертвая тишина.

Пишу Араму впервые за много недель…