Внутри у меня все закипает в один миг.

Отец так это говорит: «Девочке надо сделать аборт», будто речь о какой-то незначительной проблеме, которую можно решить по щелчку пальца.

А это не проблема никакая. Это мой ребенок, вообще-то! Мой первый ребенок от любимой девушки.

Моя кровь, мой будущий сын или дочь.

Я не могу смолчать.

— Ты не имеешь права решать! Как ты можешь такое говорить? — Мой голос дрожит от ярости и отчаяния одновременно.

Вижу, как отец меняется в лице.

Его глаза темнеют, а желваки играют на скулах. Он всегда так выглядит, когда я осмеливаюсь ему перечить.

— А кто же имеет право решать? — недоуменно хмыкает он, окидывает меня взглядом. — Ты? Тот, кто находится на полном моем содержании. Или она? Вы еще дети, вы не можете решать. Потому что все, что вы можете сделать на данный момент, — это сложить ответственность на меня и Ульяну.

Я будто захлебываюсь, слыша его слова. Тем обиднее, что каждое из них — правда на данный момент.

Да, я завишу от него финансово.

Да, мне всего восемнадцать. Но разве это делает меня неспособным принимать решения о собственной жизни? О жизни моего ребенка?

Я хочу ответить, тщательно продумываю аргументы, но тут вперед выступает Настя.

Вижу, как она выпрямляет спину, хотя глаза у нее влажные от слез.

— Я ни у кого ничего не прошу. — Ее голос звучит тише обычного, но в нем все равно чувствуется твердость. — И вы, конечно, не должны меня обеспечивать, брать на содержание. Мне уже восемнадцать, и я сама буду нести за себя ответственность. И вообще, мне сейчас лучше уйти.

Мой храбрый воробушек.

Стоит, вся нахохлившаяся, борется за свое право на существование.

В эту секунду мне кажется, что она даже храбрее меня.

Беру ее за руку, чувствую, как она дрожит, и крепче сжимаю пальцы.

Однако слова Насти не производят на отца никакого впечатления.

Он издает короткий смешок.

— И на какие шиши ты будешь жить, Настя? Ты знаешь, сколько стоит вырастить ребенка? Я вот знаю. Троих вырастил, четвертого ращу. А ты молодая девушка без работы и образования, одной тебе не выжить. Кто тебе поможет? Мать твоя уже показала себя во всей красе.

Я вижу, как она вздрагивает от этих слов. Мне хочется заслонить ее от отца, потому что я-то знаю, какой он твердолобый в гневе. Но она снова выступает вперед.

— Мама просто устала после смены в больнице, психанула. Она… — Жалобный голос Насти обрывается.

— Ты хочешь увидеть максимум поддержки, которую можешь ждать от своей матери, Настя? — Отец хмурится и подзывает ее. — Вот посмотри…

Он манит Настю к себе, и я иду вместе с ней, не отпуская ее руки.

Отец протягивает телефон, на экране которого видео с камеры у ворот.

На мокрой от дождя дорожке лежит какая-то сумка — черная с белой каймой. Валяется прямо на тротуаре, небрежно брошенная в грязь. Дождь безжалостно барабанит по ткани. Внутри наверняка все промокло.

— Так понимаю, мать тебе вещички сложила? — спрашивает отец с каким-то мрачным удовлетворением.

Настя замирает, пораженная увиденным.

Ее зрачки расширяются, словно в замедленной съемке, крупные слезы начинают скатываться по щекам.

Она не всхлипывает, не делает резких движений — просто плачет, тихо и безнадежно.

Я чувствую, как что-то обрывается внутри.

Хочется разбить чертов телефон, ударить отца, сделать что-угодно, чтобы стереть это выражение с его лица. Но вместо этого я просто крепче обнимаю Настю.

Мама, стоявшая все это время в стороне, вдруг подает голос:

— Мигран, зачем так жестоко? Хватит!

В ее голосе упрек, но отец лишь отмахивается.

Для него это не жестокость — это правда жизни, как он любит говорить.

Я не могу больше этого выносить. Не могу видеть, как Настя страдает, как отец давит на наши больные места.

Осторожно обнимаю Настю за плечи и увожу из комнаты.

— Пойдем отсюда, — шепчу ей на ухо. — Я все решу. Обязательно! Ты только верь мне, ладно?

Веду ее наверх, в свою комнату.

Прошу Настю:

— Пожалуйста, подожди. Они просто тебя не знают, не догадываются, какая ты хорошая, милая. Когда они тебя узнают, им стыдно будет за те слова. Я скоро вернусь, Настена, жди!

Чуть не насильно усаживаю ее в кресло.

Вылетаю из комнаты, снова спускаюсь к кабинету отца.