Звук ее шевеления заставляет мое сердце чуть ли не выпрыгнуть из груди. Немедленно я вскакиваю и оказываюсь у ее кровати. Моя рука сжимает ее, и я мягко говорю с ней.

— Саксон? Милая, ты здесь?

Ее глаза распахиваются, и когда она смотрит на меня, уголки ее губ подергиваются в подобии улыбки, пока все не принимает худший оборот.

Я вижу, как ее глаза закатываются, и мой желудок падает еще ниже, чем когда я услышал выстрелы в телефоне. Мониторы начинают сходить с ума, и через несколько секунд ее палату заполняют медсестры и врачи. Медсестра, у которой нет времени просить меня отойти, отталкивает меня в сторону.

— Что с ней? — спрашиваю я.

Но меня никто не слышит. Они переговариваются между собой, используя медицинские термины, из-за которых мне бы хотелось, чтобы здесь был Антонио, чтобы перевести. Только когда они отключают аппараты и спешно вывозят ее из палаты, одна медсестра останавливается и смотрит на меня.

Она задерживается на секунду, пока они везут Саксон по коридору.

— У вашей жены осложнения. Нам нужно срочно вернуть ее в операционную.

Я киваю, бормоча тихое спасибо, чувствуя, как каждая часть меня умирает изнутри. Когда она убегает, чтобы присоединиться к остальным, я остаюсь в пустой палате. Провода, которые только что были подключены к Саксон, свисают с аппаратов, и я сталкиваюсь с суровой реальностью того, какой вполне может стать моя жизнь.

Жизнь без нее.

Бени входит в палату и видит меня сидящим на стуле — пластиковый стаканчик с виски крепко зажат в моей руке. Он оглядывается, будто Саксон может выпрыгнуть из-за шторы. Когда он замечает пустое место, где должна быть ее кровать, его брови хмурятся.

— Что происходит? Где она?

Я безрадостно усмехаюсь.

— Одна из медсестер сказала, что я выгляжу так, будто мне нужно выпить. — Я поднимаю стаканчик. — Не знаю, восхищаться ли тем, что она носит виски в сумочке, или беспокоиться, что она пьет на работе.

Он делает несколько шагов ко мне, осторожно. Будто я бешеный зверь.

— Кейдж. Где Саксон?

Я смотрю на него, чувствуя ком в горле, который не позволяет мне ответить на вопрос. Я встаю и направляюсь к выходу, но останавливаюсь, поравнявшись с ним.

— Знаешь, ты был прав, — признаюсь я. — Док сказал, что моя вазэктомия обратилась вспять. Ребенок, которым она была беременна? Был моим.

Никто из нас больше не говорит ни слова, когда я прохожу мимо него и выхожу в коридор.

Я потерял своего ребенка.

Ребенка, о существовании которого даже не знал.

И скорее всего, я потеряю и ее тоже.

Боль — опасная штука. Она может свести людей с ума. Превратить их в тех, кем они клялись никогда не стать. И как только ты поддаешься боли, нет гарантии, что ты когда-нибудь сможешь вернуться обратно.

Я стою перед зеркалом, поправляя костюм и галстук. Желанное оцепенение окутывает меня. Я провел достаточно времени, чувствуя непомерный груз эмоций.

Гнев.

Печаль.

Страх.

Опустошение.

Но сегодня от меня не будет никаких эмоций, потому что мои враги — люди, которые хотят лишь одного: видеть мое падение — они питаются слабостью, и я отказываюсь показывать им ее. Они не получат от меня этой власти.

Раздается легкий стук в дверь, прежде чем она открывается и появляется Рафф. Он одет с иголочки, его Rolex блестит на запястье. Седая борода аккуратно подстрижена, волосы уложены профессионалом.

— Сынок, — приветствует он меня.

— Рафф.

Я не видел и не разговаривал с ним в последнее время, кроме как сказал, во сколько быть здесь. В остальном все общение шло через Бени. Не то чтобы я держал что-то непосредственно против Раффа. Не совсем его вина, что его дети заняли первое место в моем списке смертников. Честно говоря, я ни с кем не разговаривал.

Не о чем было говорить.

Но раз уж он здесь, было бы не в моем характере, если бы я не попытался воспользоваться ситуацией.

— Были какие-нибудь интересные встречи в последнее время? — спрашиваю я. — Может, навестили два избалованных отпрыска, отчаянно нуждающиеся в папиной помощи?

Он выдыхает.

— Я не знаю, где они, Кейдж, но даже если бы знал, ты не можешь всерьез ожидать, что я тебе скажу. Они мои дети.

— И, по твоим словам, я тоже.

— Это так, — возражает он. — Но я бы не стоял в стороне, если бы Нико убивал тебя. Мы семья.

Я усмехаюсь.

— Именно. Семья. La Familia. И для того, кто проповедует о верности ей, у тебя ее, кажется, нет. Не пытайся притворяться, будто не знаешь, что она сделала.

— Я ничего не знаю, потому что не разговаривал с ней. Но если она действительно это сделала, то по чьему-то приказу, я могу тебе это обещать. Виола не сделала бы этого сама.

— Ты частично прав, — говорю я ему. — Это не полностью ее рук дело. Мы считаем, что другие, например, отец Саксон, сыграли свою роль, но поверь мне — она была очень добровольной участницей.

Он стоит на своем.

— Мне трудно в это поверить.

Наслушавшись, я достаю телефон из кармана и пролистываю до видео, которое Бени прислал мне неделю назад. Оно снято в ту ночь, когда Саксон ворвалась в мой кабинет и чертовски удивила меня, взяв на себя руководство встречей с четырьмя мафиози.

После того как Рафф поговорил с ней снаружи, она вернулась внутрь и поцеловала меня, прежде чем отпроситься на минутку. Тогда я думал, ей просто нужно взять эмоции под контроль. Узнать, что еще один человек, которому ты доверял, практически повернулся к тебе спиной, нелегко. Однако, просматривая все, как я просил Бени, он наткнулся на запись из одной из ванных той ночью.

— Саксон была беременна моим ребенком, — говорю я Раффу, пока он смотрит видео. — Твой драгоценный идиот узнал и рассказал своей сестре-психопатке. Я думаю, она не смогла вынести, что кто-то другой носит моего ребенка, раз уж она была одержима мной с шестнадцати лет.

Его глаза расширяются, когда он переводит внимание на меня.

— Она твоя сестра.

Я цокаю языком.

— Да, похоже, ты единственный, кто так на это смотрит.

Забрав телефон, я убираю его в карман. Рафф замолкает и скрещивает руки на груди, явно пытаясь все это осмыслить. Я, возможно, не убедил его в ее виновности, но по крайней мере пробил брешь в том оправдании, которое он придумал в голове, чтобы оправдать ее действия.

— А теперь пойдем, — говорю я ему. — У нас похороны, и нам нужно показать единый фронт.

Серое небо заволокло все вокруг. Унылая погода под стать моему настроению, как и настроению всех остальных. Огромная цветочная композиция на мольберте обрамляет увеличенную фотографию красавицы, которой была Саксон Форбс. На ней она в сверкающем золотом платье. Волосы спадают на одно плечо, на лице широкая улыбка — та заразительная, что могла поднять настроение любому, кто просто находился рядом.

Ее младшая сестра, Кайли, стоит с семьей, тихо плача, глядя на гроб. Горе, которое она испытывает, написано у нее на лице. Далтон стоит позади нее, мягко положив руки ей на плечи. Не то чтобы утешая, но давая знать, что он рядом.

Мне невольно интересно, что он планирует для нее, потому что Далтон — планировщик до мозга костей. Он, наверное, уже запечатал ее судьбу в конверт и ждет ее восемнадцатилетия, чтобы вскрыть. В конце концов, я своими глазами видел, что он сделал с Саксон, когда она не последовала его гениальному плану.

Скарлетт и Несса стоят рядом с ним, находя утешение друг в друге. Непрекращающиеся слезы текут по их лицам, они крепко сжимают друг друга. Боль, исходящая от них, показывает, как сильно они любили Саксон.

Ну, по крайней мере все, кроме ее отца. Он выглядит расстроенным, но я знаю, что это только для виду. В конце концов, он точно знает, кто несет за это ответственность и какую роль сыграл он сам.

Когда я вхожу в конференц-зал, Форбс уже там. Он встает, с самодовольной ухмылкой на лице, дающей понять, что он считает себя победителем, и делает шаг ко мне.

— Мистер Мальваджио, — приветствует он меня, протягивая руку для рукопожатия.

Я смотрю на нее, затем снова на него. Это человек, который хотел отдать Саксон одному из убийц моего отца, ради личной выгоды. Уже одно это делает его недостойным ни капли моего уважения. А все остальное, что он сделал, лишь закрепляет его судьбу.

— Должен сказать, я рад, что мы приходим к соглашению, — говорит он, убирая руку, и мы садимся друг напротив друга. — Как вы можете себе представить, я отчаянно хочу вернуть дочь, и уверен, вам нужно вернуть контроль над городом.

Мне требуется вся выдержка, чтобы не закатить глаза, но важно не показывать никаких эмоций. Мое лицо остается непроницаемым, ничего не выдавая. Маурисио садится рядом со мной и достает документы из портфеля. Когда он заканчивает, все внимание возвращается ко мне.

— Давайте покончим с этим.

Улыбка мгновенно исчезает с его лица, и он кивает.

— Конечно.

Наклонившись вперед, я кладу руки на стол.

— До меня дошла информация, что вы оказались не в ладах с Дмитрием Петровым.

Он хмыкает, но сохраняет самообладание.

— Да, что ж, думаю, за это я должен благодарить вас.

Я не могу сдержать улыбки, прикусывая щеку изнутри.

— О, обещаю вам, это было мне в удовольствие.

Его кулак сжимается на столе, но он знает, что лучше не отвечать. Даже неправильный взгляд в мою сторону мог бы закончиться для него выносом в мешке для трупов, и хотя Далтону, возможно, плевать на чужие жизни, Саксон была права, когда сказала, что свою он ценит.

— Хватит светской беседы, — говорю я ему. — Я готов предложить тебе защиту от Братвы, а взамен ты переписываешь права на все, что у меня украл.

Его брови поднимаются.

— И это все? Вы хотите, чтобы я отдал половину Манхэттена в обмен на защиту от того, что может произойти, а может и нет?

Я пожимаю плечами и собираюсь встать.

— Я имею в виду, если считаете, что вам это не нужно, воля ваша.

— Ладно! — рявкает он. — Не будем спешить.

Снова садясь, я выжидающе смотрю на него и жду, когда он продолжит.

— Братва была готова предложить мне больше, намного больше, в обмен на мое наследство.

— И, насколько я понимаю, эта сделка сорвалась, — парирую я. — Мне-то какое дело?

Он усмехается.

— Потому что есть множество других криминальных организаций, которые, уверен, заинтересуются некоторой недвижимостью, которую я приобрел.

Чем дольше я сижу перед этим человеком, тем больше он умудряется меня бесить.

— Если вы ожидаете, что я предложу вам власть, вас ждет разочарование.

— И почему же?

Я расправляю плечи.

— Потому что Семья строится на доверии и лояльности, а в последнее время вы показали нам лишь то, что у вас их нет.

Он запрокидывает голову, смеясь так, будто здесь есть чему радоваться.

— О, да ладно. Вы бы сделали то же самое, будь у вас шанс.

— Не стройте из себя того, кто похож на меня. Я никогда не был бы настолько идиотом, чтобы перейти дорогу не одной криминальной семье, а двум. Никакая власть не стоит такой мишени на спине.

— Это говорит человек, у которого она есть, — парирует он. — Да ладно. Я не прошу ничего на высшем уровне. Сделайте меня капо. У вас нет такого в этом районе.

Мне неприятно знать, что он все еще в курсе некоторых внутренних процессов нашей организации. Андреа, мой капо по городу, был застрелен почти год назад. Мы отомстили немедленно, и Братва потеряла пятерых своих в обмен на моего одного. С тех пор Рафф пытается заставить меня повысить Нико. Он надеется, что мы с ним сможем поладить и работать вместе на более высоком уровне, но это случится только через мой труп.

— Я скажу вам, что сделаю, — говорю я. — Вопреки здравому смыслу, я позволю вам вернуться в семью, но вы начинаете с низов.

— Шестеркой? Можете просто плюнуть мне в лицо.

— Солдатом, — поправляю я его. — Никакой черной работы, но вам придется подниматься, как и всем остальным.

Он смотрит на меня в упор.

— Я хотел власти.

— И вы ее получите. Быть в организации — это власть.

Откинувшись на спинку стула, он барабанит пальцами по столу, будто обдумывает. Будто есть что обдумывать. Я уже не хотел сюда приходить, но наблюдать, как он притворяется, будто я не предлагаю ему спасательный круг вопреки здравому смыслу? Что ж, это заставляет меня хотеть сжать руки на его горле еще сильнее.

— У меня нет столько времени, Форбс, — строго говорю я. — И я не тот человек, чье время стоит тратить. Подписывайте бумаги, пока я не забрал предложение обратно.

Далтон берет ручку и хватает один из документов, которые протягивает ему Маурисио, но прямо перед тем, как подписать, останавливается.

— Откуда мне знать, что моя дочь еще жива?

Я чувствую, как остатки моего терпения тают.

— Могу показать царапины, которые она оставила у меня на спине прошлой ночью. Как вам такое?

Нико кашляет, маскируя смех, а Бени рядом со мной с трудом сдерживает улыбку. Если этот ублюдок хочет играть в игры, мы можем поиграть.

Его хватка на бумаге усиливается, сминая ее посередине.

— Пошел ты, кусок дерьма.

— Нет, это ты пошел. Не сиди тут и не притворяйся, будто тебе есть до нее дело.

Что-то будто щелкает и меняется в Далтоне, когда он перестает притворяться и зловеще улыбается.

— Ты прав. Нет. По крайней мере, после того, как она стала бесполезной для Дмитрия, переспав с такими, как ты. — Темный смех вырывается из его горла. — Но мне известно, что тебе — есть, поэтому я не могу дождаться, когда это уничтожит тебя.