Мои глаза сужаются, а Бени наклоняется.

— Он тянет время.

Далтон слышит и усмехается.

— Правда? Или я просто приманка?

В животе возникает тяжесть, когда я смотрю на Романа.

— Позвони Паоло и убедись, что Саксон в безопасности.

Он кивает и исчезает в задней части комнаты, пока Далтон сидит с самодовольной ухмылкой. Ухмылкой, которую я бы с удовольствием стер с его лица. В комнате тишина, если не считать насвистывания Далтона, пока Ро не возвращается.

— Он не ответил, — говорит он мне.

Далтон мычит.

— Я так и думал. Бедняга. Надеюсь, с ним все в порядке.

Через секунду я уже на ногах и по ту сторону стола. Я хватаю Далтона за воротник и прижимаю к стене.

— Говори, какого хрена ты натворил, пока я не оторвал тебе голову.

— Ты был прав насчет лояльности, — цедит он. — Это ценное качество, когда они действительно тебе преданы.

Я достаю нож и приставляю к его горлу, чувствуя, как лезвие врезается в кожу.

— Давай, — дразнит он. — Убей меня. Это ничего не изменит. К тому времени, как ты доберешься до Саксон, она уже будет мертва.

В ту ночь, когда я лишил Саксон девственности, я честно думал, что спасаю ее. Конечно, желание сильнее, чем потребность дышать, сыграло свою роль в том, что я так легко поддался этой идее, но знание того, что я делаю ее бесполезной для Дмитрия, было моей главной целью. Я понятия не имел, что Далтон опустится так низко, что примет участие в убийстве собственной дочери.

Я недооценил своего врага, и этого больше никогда не повторится.

Когда гроб опускают в землю, Несса наконец достигает предела. Она издает болезненный звук и падает на землю. Скарлетт падает вместе с ней, гладя ее по руке и прижимая к себе. Все вокруг беспомощно наблюдают, как девушка, потерявшая лучшую подругу, лежит на траве и рыдает.

Похороны заканчиваются тем, что гроб занимает свое место под землей и завален цветами. Люди выражают соболезнования семье и уходят, всхлипывая и промокая глаза платками. Рафф берет инициативу на себя, когда мы подходим к ее семье. Он обращается непосредственно к Скарлетт, так как он ближе всех с ней.

— Мы соболезнуем вашей утрате, — говорит он мягко, беря ее за руку. — Саксон была необыкновенной молодой женщиной. Сайлас всегда говорил о ней как о своей гордости и радости.

Рыдание вырывается у Скарлетт, но она держится.

— Спасибо, Рафф. Единственное, что приносит мне покой — это знать, что она с папой.

Пока они обмениваются теплыми воспоминаниями, мой взгляд встречается с Далтоном. Он смотрит на меня с тем же самодовольным выражением лица, что и на встрече, будто он победил, и все, что я могу — представлять, что бы я с ним сделал, не будь мы в окружении людей.

Одно я знаю точно — это далеко не конец.

Я устраиваюсь на диване, измотанный событиями сегодняшнего дня. Хотя Рафф горел желанием зайти и обсудить будущее своих детей, вернее, его отсутствие, я не был настроен. Я сказал ему, что при всем уважении к нему, я не готов принимать его мнение во внимание. Они взрослые люди, которые сделали свой выбор, и теперь должны отвечать за последствия.

Бени сидит на другой стороне Г-образного дивана и наблюдает, как я кладу ноги на журнальный столик. Он следил за мной весь день, будто я динамит с горящим фитилем, готовый взорваться и уничтожить все вокруг. И я не могу винить его за это, потому что именно так я себя и чувствую.

— Итак, на чем мы остановились? — спрашиваю я. — Что-то, о чем мне стоит знать?

Он поднимает брови.

— Ты правда хочешь заниматься этим сейчас? Сегодня?

— Особенно сегодня. Что ты нашел?

Я вижу колебание в его глазах. Он не считает, что нам стоит это обсуждать сегодня, и тот факт, что я хочу двигаться дальше, будто мы не вернулись с похорон, его беспокоит. Но я не успокоюсь, пока Виола не окажется на той же глубине, что и гроб, который мы сегодня опустили в землю.

Он вздыхает и неохотно достает телефон.

— Отслеживание телефона Виолы не работало с ночи стрельбы, но это помогло увидеть ее действия той ночью. Она пошла из спортзала в Mari Vanna. Там пробыла пару часов, а затем приехала сюда, когда убили Паоло. А затем поехала домой, где...

Я поднимаю руку, останавливая его. Ему не нужно продолжать. События той ночи навсегда врезались в мою память. Мне не нужен повтор.

— А что насчет Нико? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Никто не видел и не слышал его с тех пор, как он был в больнице. Уверен, где бы он ни был, он прячется с Виолой. Рафф дал тебе какую-нибудь информацию сегодня утром?

Сухой смех вырывается из меня.

— Все, что он делал — пытался заставить меня поверить, что она не стояла за этим. Он никогда не сделает ничего, что могло бы навредить его драгоценным отпрыскам. — Я медленно выдыхаю, чувствуя, как завожусь. — Не знаю. Возможно, нам нужно пересмотреть его положение в Семье.

Бени поджимает губы, но когда он смотрит на что-то позади меня, он улыбается.

— Эй, Камикадзе. Мертвый вид тебе идет.

У меня перехватывает дыхание, и я поворачиваю голову и вижу стоящую там Саксон. Ее черные волосы собраны в небрежный пучок, и она явно похудела как минимум на пятнадцать фунтов — из-за отказа от еды — но это все еще она. Она смотрит на меня, но затем быстро отводит взгляд, на лице застыло болезненное выражение.

— Тебе нельзя вставать, — мягко говорю я ей.

Она усмехается.

— И что ты сделаешь? Снова запрешь меня там?

Не давая мне и шанса ответить, она идет на кухню и достает из холодильника бутылку воды. Это одна из тех вещей, которые она делает с тех пор, как мы вернули ее сюда. Она прекрасно знает, что ей стоит лишь попросить, и я принесу ей воду, но с тех пор, как она очнулась, кажется, она не хочет иметь со мной ничего общего.

Не удостоив меня еще одним взглядом, она направляется обратно в свою комнату, и я слышу, как дверь щелкает. Когда мы остаемся одни, Бени медленно выдыхает.

— Черт, — говорит он. — Аж мороз по коже.

Я чувствую, как мое терпение тает с каждой секундой, и, возможно, он был прав. Сегодня не тот день для этого. Я встаю с дивана, бормоча Бени, что пойду прилягу. Он знает, когда за мной прийти.

Прежде чем скрыться в своей комнате, я смотрю в сторону коридора, ведущего в комнату Саксон, и чувствую ту же боль в груди, что каждый раз, когда думаю о том, что мы потеряли. Потому что, хоть она и не мертва, мы друг для друга теперь все равно что мертвы.

Ты когда-нибудь чувствовала такую сильную боль, что она выбивает из тебя дух? Буквально ворует дыхание из легких. Это жестоко и беспощадно, заставляет задаваться вопросом, выберешься ли ты вообще живой.

Именно так я чувствую себя с того момента, как очнулась после того, как в меня стреляли.

Телевизор, который Кейдж повесил на стену, показывает какой-то фильм, который когда-то мог бы показаться мне интересным, но сейчас это просто фоновый шум. Я слишком потеряна в глубинах отчаяния, тону в пустоте, которая заставляет меня чувствовать желание умереть каждую секунду дня. Единственное место, где я могу найти покой — когда сплю.

Когда я могу снова быть с моим ребенком во сне.

Стук в дверь вырывает меня из мрачных мыслей. Когда я поворачиваю голову, входит медсестра — та, что была обязательным условием для Кейджа, чтобы больница позволила ему забрать меня домой. В конце концов, нельзя инсценировать свою смерть и оставаться в обычной больнице.

Она выглядит мило, в своих светло-голубых медицинских штанах и с чересчур жизнерадостной улыбкой. Волосы собраны на макушке в небрежный пучок, выглядит она отдохнувшей и оптимистичной, но я уверена, если бы я заглянула в ее разум, я бы увидела, что она несчастна, как и все остальные.

Никто на самом деле не так счастлив, как притворяется.

— Привет, — сладко приветствует она меня. — Мне просто нужно сменить повязки и проверить, как заживает, и тогда я оставлю тебя в покое.

Честно говоря, сейчас я хочу чего угодно, только не этого, потому что никакое физическое исцеление не изменит того факта, что внутри я мертва морально и эмоционально. Тем не менее, я вздыхаю и киваю, давая ей знать, что она может делать то, за что ей платят.

Она ставит сумку на комод и достает необходимые принадлежности, прежде чем подойти ко мне. Я не отрываю взгляда от телевизора, пока она поднимает мою футболку. Она осторожно отклеивает повязку, и хотя я отказываюсь смотреть на нее, я понимаю по ее вздоху облегчения, что она довольна результатом.

— Когда была твоя последняя операция?

Я напрягаю память в поисках ответа, потому что все дни слились воедино.

— Четыре дня назад, кажется.

Всего было три операции. Две в один день, но последняя была незадолго до выписки. К тому моменту, как я покинула больницу, я была без селезенки, аппендикса и, самое главное, без моего сына.

Она улыбается.

— Заживает медленно, но хорошо. Еще неделя, и можно будет снять швы.

— Отлично, — безжизненно говорю я.

Хватая антисептик, она собирается налить его на пару кусочков марли, когда бутылка выскальзывает из рук и жидкость разливается по всей моей кровати. Холодная жидкость пропитывает и меня, и простыни.

— Ой! — вскрикивает она. — Мне так жаль. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе встать, чтобы я могла все убрать.

Она протягивает руки, чтобы я взялась за них, но я отталкиваю их и встаю сама. Возможно, она желает добра, но я устала от того, что ко мне относятся как к хрупкой. Я не хрупкая. Я просто, блядь, не хочу быть здесь. Или где-либо еще, если на то пошло.

Простыни сняты с кровати, и медсестра убегает за новыми и полотенцем, чтобы высушить матрас. Оставшись одна, я закатываю глаза, замечая краем глаза зеркало.

Девушка, смотрящая на меня в ответ — это кто-то, кого я не узнаю.

Она озлоблена.

Она холодна.

Она полна злобы и мстительной ярости.

Мой взгляд опускается туда, где моя футболка все еще заправлена под лифчик. С тех пор как я покинула больницу, мои разрезы постоянно были скрыты повязками, и у меня никогда не хватало смелости заглянуть под них. Но теперь они на всеобщем обозрении.

Мои глаза останавливаются на отметинах, которые меня разрушили.

Розоватые шрамы, показывающие, где пули разорвали мою плоть и вонзились в мое тело, убив моего ребенка, прежде чем он успел даже пожить.

Я чувствую, как моя кровь закипает. Ярость поднимается по телу, обвивая легкие. Это удушающе. Мое сердце колотится о ребра, дыхание сбивается. Ногти впиваются в ладони, зрение начинает расплываться. Разум заволакивает туман, полный огненной жестокости — щелчок, и я впадаю в неистовую ярость.

И последнее, что я помню, прежде чем все темнеет — как я хватаю стул и со всей силы швыряю его в зеркало.

Дверь в мою спальню распахивается, вырывая меня из беспокойной дремоты и возвращая в мрачную реальность, в которой я оказался. Бени стоит в дверях с широко раскрытыми глазами, и прежде чем он успевает сказать мне, в чем дело, я слышу грохот.

Я мгновенно вскакиваю на ноги и бегу к комнате Саксон. Медсестра стоит у двери с испуганным лицом и вздрагивает, когда из спальни доносится звук очередной разбитой вещи. Не колеблясь, я толкаю дверь, и моя челюсть сжимается, когда я вижу состояние, в котором находится Саксон.

Она смотрит на меня в ответ, но в ее глазах нет ничего, что напоминало бы женщину, которой она когда-то была. Ее футболка задравшись, и кровь, покрывающая живот, говорят мне, что она разодрала швы и открыла раны.

Ее комната в руинах. Телевизор висит на том месте, где был надежно закреплен на стене. Зеркало и стул разбиты вдребезги, кровать перевернута. Даже ящики вытащены из комода и разбросаны по комнате.

Я делаю шаг внутрь, внимательно наблюдая за ней на предмет любых резких движений. Вместо этого она остается совершенно неподвижной, выглядя как загнанный в клетку зверь, готовый напасть, если ему угрожают. Из всех возможных сценариев, которые могли произойти, страх перед ее следующим шагом даже не приходил мне в голову, и вот мы здесь.

— Си, — спокойно говорю я. — Ты ранена. Нужно обработать раны.

— Пошел ты, — цедит она.

Пересекая комнату быстрее, чем она ожидала, я хватаю ее за запястья и прижимаю к стене — мой собственный гнев прорывается наружу.

— О, Габбана. Я трахал тебя. И тебе, блядь, это нравилось.

Она высоко держит голову, сверля меня взглядом, и как бы сильно она меня сейчас ни ненавидела, я все еще чувствую это. Сексуальное напряжение, которое искрит между нами, от него не избавиться. И, черт возьми, прошло слишком много времени с тех пор, как я чувствовал ее губы на своих.

Я не знаю, потому ли, что больше не могу сопротивляться, или потому что отчаянно хочу ее успокоить, но я опускаю голову и прижимаюсь губами к ее губам. Здесь, посреди разрушения, я целую ее так, будто она вдыхает жизнь обратно в меня. Будто мы вдыхаем жизнь друг в друга. Это пьянящая доза серотонина прямо в кровь, пока не приходит боль.

Она так сильно кусает меня за губу, что я чувствую металлический привкус крови. Я шиплю, отпуская ее и отстраняясь, и тут же чувствую, как ее колено со всей силы врезается мне между ног. Яйца сжимаются так сильно, будто кто-то пытается выдавить их, словно личный антистресс. Желчь подступает к горлу, я выпускаю весь воздух из легких и опускаюсь на одно колено.

— Это было не очень мило, — рычу я.

Саксон смотрит на меня сверху вниз, торжествующе усмехаясь, но она еще не победила. Я достаю из кармана шприц, снимаю колпачок и вонзаю его ей в бедро. У нее перехватывает дыхание, когда я нажимаю на поршень и ввожу седативное в кровь.

Наплевав на свою боль, я встаю и ловлю ее, прежде чем она падает, мгновенно проваливаясь в сон. Бени и медсестра смотрят на меня, пока я выношу ее из комнаты и несу по коридору.