Мое сердце разбивается, когда реальность обрушивается на меня.

Рафф мертв.

Все происходит, как в замедленной съемке. Я чувствую, как моя кровь закипает, пока я смотрю на человека, который был мне отцом дольше, чем мой собственный. Виола не перестает кричать и рыдать, хватая его за руку, будто это каким-то образом вернет его к жизни. Нико застыл в трансе, слезы текут по его лицу, пока он остается совершенно неподвижным.

Я делаю шаг к телу и смотрю на дыры, пронзающие его торс так же, как они пронзали моего отца. Всего за несколько секунд я практически вижу повтор того, что произошло. Его задушили до смерти, а затем надругались над трупом, выпустив в него шесть пуль, точно в те места, куда стреляли в моего отца.

Это было послание, предназначенное мне.

Опустошение — не то, что я часто чувствую, но в последнее время это, кажется, становится моей новой нормой. Боль в груди, когда я падаю на колени перед тем, кого любил и уважал, невыносима. Я всегда думал, что если Дмитрий решит отомстить, он придет за мной, но это было наивно. Он не придет за мной, потому что знает, что не сможет меня одолеть.

Поэтому он охотится на самых близких мне людей.

Рука, коснувшаяся моего плеча, заставляет меня повернуть голову, и паника пронзает меня, когда мой взгляд встречается с Саксон. В какой-то момент за последние двадцать четыре часа Дмитрий и его люди были здесь. Они оставили его здесь так, чтобы я это увидел, и теперь Саксон стоит на том же месте.

Они могут следить.

Нет.

Ее не должно здесь быть.

— Нам нужно увести тебя отсюда, — говорю я, вставая и хватая ее за запястье.

Когда мы направляемся к двери, Виола давится рыданиями.

— Куда ты?

Я поворачиваюсь и смотрю ей в глаза. Боль, которую она чувствует, я понимаю так, как никто другой. Она разрывается изнутри, и я действительно понимаю это.

— Я сейчас вернусь. Обещаю.

Она кивает, и я быстро вытаскиваю Саксон из дома, практически запихивая в машину. Я захлопываю дверцу и марширую к водительской стороне. Я включаю задний ход и вылетаю с подъездной дорожки. Через несколько секунд я уже мчусь по дороге.

Мои пальцы нажимают кнопки на экране, вызывая Бени.

— Привет, Босс, — отвечает он.

— Мне нужно, чтобы ты немедленно отправил Романа к Раффу, — приказываю я. — Затем встреть меня на полпути между его домом и моим. Никаких общественных мест. Просто на обочине.

Звук его звенящих ключей заполняет фон.

— Понял. Все в порядке?

— Нет, — говорю я ему, и следующие слова, слетающие с моих губ, я никогда не думал, что произнесу так скоро. — Раффа убили.

Я сразу же вешаю трубку и смотрю в зеркала заднего вида, убеждаясь, что за нами не следят. Саксон внимательно наблюдает за мной, но я не могу сейчас на нее смотреть, потому что она — та, кто заставляет меня встречаться с эмоциями лицом к лицу, а сейчас единственное, на чем я могу сосредоточиться — это доставить ее обратно ко мне, где я знаю, что она в безопасности.

Через пять минут я замечаю Бени в моем затонированном Мерседесе, несущемся ко мне. Мы оба резко тормозим, и он разворачивается к моей стороне дороги.

— Кейдж, — умоляет Саксон. — Скажи что-нибудь.

Ее щеки мокрые от слез, когда я наконец поворачиваюсь к ней.

— Мне нужно, чтобы ты села в машину к Бени и оставалась дома, пока я не приеду.

Она явно борется между согласием и желанием спорить, желая быть рядом, чтобы поддержать меня, но все же кивает. Мы выходим из машины, и я кладу руку ей на поясницу, провожая до Бени.

— Отвези ее прямо ко мне домой и оставайся с ней. Не спускай с нее глаз, — говорю я ему.

Он кивает и открывает для нее пассажирскую дверь. Прежде чем сесть, она разворачивается и прижимается поцелуем к моим губам, таким, будто боится, что это может быть последний раз, когда она меня видит. Или она просто знает, как сильно мне это сейчас нужно.

Я возвращаюсь в машину и смотрю, как Бени уносится в сторону дома. Я снова включаю передачу и разворачиваюсь, направляясь обратно к дому Раффа. Это похоже на выход из тела, будто я делал это так много раз, что уже двигаюсь на автопилоте. Инструкции, как изолировать боль от потери родителя, вшиты в мой мозг, и я не могу сказать, хорошо это или плохо.

Когда я возвращаюсь, я паркую машину и выпрыгиваю из нее. Роман уже внутри, стоит, положив руку на плечо Раффа, с убитым выражением лица. Несмотря на то, что Рафф предал Семью, он долгое время был для нас всех отцом.

— Вызови Данте и привези его сюда, — говорю я Ро.

Он кивает и уходит в заднюю часть дома, чтобы позвонить. Виола все еще сидит на полу, рыдая, а Нико на диване, закрыв лицо руками. Я подхожу и сажусь на корточки перед телом, кладя руку ему на колено.

— Твою мать, Раф, — выдыхаю я. — Черт возьми.

Проведя чуть больше десяти лет в качестве Дона Семьи, Рафф не был человеком, который не мог защитить себя. Когда он правил, он был безжалостен. Мне потребовались годы, чтобы научиться у него, и я не знаю, что бы я делал без его наставлений.

Должно быть, они одолели его числом. Напасть, когда он меньше всего этого ожидал, и не дать ему шанса отбиться. Дмитрий — трус, который полагается на других, чтобы делать свою грязную работу, так что меня не удивит, если он заставил своих головорезов задушить его, прежде чем выстрелил в него.

Я качаю головой, не желая верить, что его больше нет.

— Надеюсь, вы с Сайласом и моим отцом там зажигаете, воссоединившись.

Я стою снаружи с Романом, пока Данте и его люди выносят Раффа в мешке для трупов. Не буду приукрашивать — на это тяжело смотреть. Я всегда представлял, что он доживет глубоко за девяносто, сидя в своем кресле и все еще выбирая телешоу в черно-белом формате. Вместо этого его отняли у нас, как и многих до него.

— Если Дмитрий думал, что я охотился за ним раньше, — тихо рычу я, — то теперь ему даже не снилось, что я с ним сделаю.

Ро кивает, доставая бумажку из кармана.

— Я нашел это приклеенным к затылку Раффа.

Я беру маленький клочок бумаги и читаю.

Выглядит знакомо, Кейджи?

Похоже, я все-таки не был следующим.

— Д.П.

Мой гнев вспыхивает с новой силой, и я сминаю записку в кулаке.

— Это означает войну. Мне плевать, если придется убить каждого гребанного члена Братвы, который попадется на пути. Я хочу носить его кишки как почетное ожерелье.

Переступая порог дома, я одновременно вымотан и на взводе. Саксон бежит через прихожую и врезается в мою грудь, обвивая руками шею. Бени следует за ней и одаривает меня печальной улыбкой.

— Он благополучно добрался до похоронного бюро? — спрашивает он.

Я киваю.

— Роман остается там на ночь. Завтра его сменит Чезари.

В Семье принято, чтобы за теми, кто умер с честью, присматривали до погребения. Я сопровождал катафалк от самого дома Раффа, чтобы Дмитрий и его придурки не попытались уничтожить тело в пути. Роман ехал со мной, и когда мы прибыли, он уважительно кивнул и зашел внутрь вслед за персоналом похоронного бюро с Раффом.

— Если я тебе не нужен, я бы хотел взять завтрашний вечер, — просит он.

— Разрешаю, — говорю я ему. — Роман заменит тебя здесь. Мне нужно, чтобы ты завтра днем побыл с Саксон, пока я улажу кое-какие дела.

— Непременно.

Саксон зарывается лицом мне в грудь, вдыхая мой запах, и в каком-то смысле это помогает. Но так же, как когда она очнулась в больнице, я чувствую, как части меня закрываются. И результат тот же.

Единственное, что поможет мне исцелиться — добраться до Дмитрия и разорвать его на части.

Одна из самых тяжелых частей потери кого-то — это переживать эту потерю снова и снова, сообщая новости их близким. Будто ты в бесконечном цикле горя и страданий, мысленно переживая момент, когда часть твоего мира умерла. И этот раз не будет исключением.

Виола высоко держит голову, идя рядом со мной в здание. В ее глазах нет ни слезинки, что говорит мне: она все подавила и заглушила в себе. В этом она похожа на меня. Мы сильнее, когда отказываемся признавать боль.

— Готова? — спрашиваю я ее, останавливаясь у двери.

Она сухо усмехается.

— Хочешь не хочешь, а надо.

Завернув за угол, я вижу женщину, которая столько лет была рядом с Раффом. Сесилия всегда была красивой женщиной. Даже в ее возрасте, с ее смесью седых и светлых волос до плеч, видно, что в свое время она была красоткой.

— Привет, мам, — приветствует ее Виола с ноткой надежды в голосе.

Сесилия смотрит на нас обоих, и плечи Виолы опускаются, когда становится очевидно, что в глазах матери нет узнавания.

— О, здравствуйте.

Ви бросает на меня взгляд через плечо, разочарованно качая головой. Она не говорила этого, но я знал, что она надеялась, что ее мама будет в ясном уме для этого разговора. Иначе в нем практически нет смысла. С ее ранней деменцией она ничего не запомнит.

Я помню, когда это началось. Рафф делал все возможное, чтобы заботиться о ней. Он просил разрешения отойти от всех обязанностей в Семье, чтобы быть ее сиделкой на полный день. Я без колебаний удовлетворил его просьбу, но когда ей стало хуже, ему это стало не под силу. Дошло до того, что он подвергал ее опасности, оставляя дома. После того утра, когда она устроила пожар на кухне, забыв, что включена плита, он принял трудное решение поместить ее в дом престарелых.

И с тех пор ее состояние только ухудшалось.

Периоды просветления становились короче и реже, пока она полностью не забыла, кто мы все. Но он все равно приходил каждый день и приносил ей одну розу в вазу. Читал ей новости, как делал раньше за утренним кофе, а затем целовал ее в лоб и уходил.

— Ты все еще хочешь сказать ей? — тихо шепчу я Виоле.

Она вздыхает.

— Нет. Подождем до дня, когда она будет в ясном уме, если этот день вообще настанет.

Я понимающе киваю, когда мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его, вижу имя Маттиа на экране.

— Прошу прощения, мне нужно ответить, — бормочу я и выхожу из комнаты.

Сделав успокаивающий вдох, я смотрю вдоль коридора, прежде чем поднести телефон к уху.

— Что?

Голос Маттиа звучит печально.

— Я слышал о Раффе и хотел выразить свои глубочайшие соболезнования тебе и твоей семье.

Я усмехаюсь.

— Да, ну, раз уж ты заговорил, может, объяснишь мне, как этому человеку удалось проникнуть в дом Раффа и убить его, пока я плачу тебе и Костелло тысячи долларов в час, чтобы вы нашли этого сукина сына?

— Его трудно выследить, — объясняет он. — Почти никогда не показывается и путешествует только глубокой ночью. Даже ходили слухи, что он улетел обратно в Россию после смерти Влада. Мы никак не могли этого предвидеть. Прости.

— Мне не нужны твои оправдания, Маттиа, — рычу я. — Мне нужно местоположение Дмитрия, чтобы я мог вырвать его яремную вену прямо из горла. Мне плевать, чего это будет стоить или не будешь ли ты спать трое суток подряд. Сделай это, блядь.

Как только я вешаю трубку, Виола выходит в коридор. Она проводит пальцами по волосам, выглядя одновременно и опустошенной, и едва сдерживающейся. Она бросает взгляд на мать, прежде чем посмотреть на меня.

— Я не знаю, что мы будем делать, — честно говорит она. — Это место дорогое, и мы с Нико не можем ухаживать за ней в ее состоянии.

Я кладу руки ей на плечи, останавливая.

— Не волнуйся об этом. Она семья, и с ней будут обращаться соответственно.

Слезы наполняют ее глаза, когда она кивает и обвивает руками мою талию. Обычно я бы оттолкнул ее. Проявлять сострадание — не в моем стиле, если только у человека не черные волосы, голубые глаза и непревзойденная способность сводить меня с ума. Но все, чего Рафф хотел при жизни — чтобы мы были друг для друга как брат и сестра, и меньшее, что я могу сделать — дать ему это, пока мы все скорбим о его потере.

Когда думаешь о похоронах, обычно представляешь унылую погоду, затянутое тучами небо и пронизывающий ветер. Но не у Раффа. Солнце ярко светит над его гробом, позволяя нам всем чувствовать его тепло. Я не могу не задаться вопросом, не его ли это рук дело. К сожалению, если он хотел поднять мне настроение, это не работает.

Мы с моими людьми стоим вместе, склонив головы в знак уважения, слушая, как священник говорит о том, каким замечательным бизнесменом был Рафф и как много значила для него семья. Рядом с гробом стоит фотография его с моим отцом и Сайласом, на всех широкие улыбки. Надеюсь, им сейчас так же хорошо, как тогда.

Смотрю в сторону и замечаю Скарлетт, стоящую особняком. Она одета во все черное, как и все мы, держит перед собой маленькую черную сумочку. Я хочу понаблюдать за ней, понять, что у нее на уме, но когда Виола подходит к трибуне, чтобы говорить, мое внимание переключается. Она стоит там, выглядя как столп силы, с заколотыми каштановыми волосами. Сделав глубокий вдох, она смотрит на бумагу и затем на толпу.

— Мой отец был благородным человеком. С друзьями он был предан. С семьей — надежен. Каждый, кто действительно его знал, знает, что он всегда был готов выслушать. Если он мог чем-то помочь, он это делал. Неважно, кем ты был.

— Я помню, как на выпускной мой парень опоздал за мной. Будучи семнадцатилетней девушкой, драматичность была моей специальностью. Через пять минут после того, как он должен был появиться, я уже не говорила себе разумные вещи вроде проблем с машиной или небольшого опоздания. Я топала по дому, обзывая его последними словами за то, что он меня продинамил. Папа полчаса поливал его грязью вместе со мной, пока не зазвенел дверной звонок и там не оказался мой парень. Оказалось, лимузин просто задержался, а я не проверила телефон.

Толпа посмеивается, прежде чем она продолжает.

— Мои родители были идеальной парой. То, что представляешь, читая любовные романы. Он ставил ее на первое место каждый божий день с момента их встречи. А когда родились мы с Нико, он делал то же самое с нами. Я не помню ни одного раза, когда мне что-то было нужно, а его не было рядом, чтобы помочь. Но я помню, как однажды он пришел домой и сказал, что у нас будет новый брат. Его лучший друг умер, оставив своего десятилетнего сына сиротой. Но папа не мог этого допустить. И когда я устроила истерику и спросила, почему я должна делить комнату с Нико, он наклонился, посмотрел мне в глаза и сказал, что мы семья, а семья заботится о своих.