Я не до конца осознавала, насколько меня потрясла смерть Микки, пока в воскресенье вечером не раздался звонок телефона. Звонила мама. Уже лежа в постели, я вздрагиваю, когда на экране высвечивается ее имя, и раздумываю, не отправить ли звонок на голосовую почту, но понимаю, что она не остановится.

– Мам, привет.

На другом конце слышится раздраженный вздох.

– Ну надо же, посмотрите, кто наконец-то взял трубку. На этой неделе я три раза пыталась до тебя дозвониться. – Сегодня ее южный акцент слышится особенно явственно, что означает, что она крайне недовольна мной.

– Да, прости. В новом семестре напряженный график.

– Ты за тысячи миль от меня, а я даже не могу до тебя дозвониться. Как по-твоему, Поппи, что я должна чувствовать?

Я зажмуриваюсь. Она даже не пытается сделать вид, а сразу давит на чувство вины.

– Прости мам. Просто столько всего навалилось. Готовилась к презентации стипендиатов и…

– Презентация? Так вот почему ты не отвечала на мои звонки?

– И кое-кто недавно умер…

– Кто-то умер? – удивленно переспрашивает она. – Кто?

– Один из моих одноклассников. Он покончил с собой две недели назад. Это было… тяжело.

– Покончил с собой? Это ужасно.

– Да. Я…

– Давай не будем об этом, – вздыхает она. – Это нагоняет на меня тоску, а я только пришла с двенадцатичасовой смены.

Ее нежелание меня выслушать задевает за живое, но я стискиваю зубы и не спорю.

– Ты слишком много работаешь. А что, Рик так и не нашел себе работу?

Эта тема для мамы всегда очень болезненна. Сама не знаю, почему все время ее поднимаю.

– Твой отчим… – меня передергивает от этого слова, – все для нас делает.

Не совсем так. Рик сделал для меня только одно: ему настолько ненавистно было само мое существование, что он убедил мою мать отпустить меня в Лайонсвуд, и это было верным решением.

– И он работает, – продолжает она. – Помогает там своим приятелям. Чинит старые мотоциклы. Зарплату получает в конверте.

Я закатываю глаза. Рик ненавидит восьмичасовой рабочий день со стабильным доходом почти так же сильно, как правительство.

– Рада за него, – говорю я, не удержавшись от капли сарказма.

– Так, значит, в школе все нормально? Как твои оценки?

– Угу, хорошо. Выпускной год пролетел незаметно. Жду не дождусь, когда наконец отправлю документы в колледж, – вру я.

– Это замечательно, милая.

Уж лучше соврать.

Мне казалось, что после того, как я уехала в Лайонсвуд, мама только и ждет, что я вернусь, поджав хвост, как неудачница, которой не хватило духу навсегда распрощаться с Мобилем.

– Кстати, про документы в колледж, – начинаю я с опаской, уже зная наперед, что будет дальше. – Скоро нужно будет их подавать. За некоторые… – ну, если честно, то за все, – нужно будет заплатить. Может, ты могла бы как-то…

Ее голос становится резче – как всегда, когда речь заходит о деньгах:

– Сколько?

Я комкаю свой синий плед.

– Примерно… по пятьдесят баксов. Может, по сто, в зависимости от того…

Она выдыхает протяжно и шумно.

– И эта твоя шикарная частная школа не может покрыть вступительные взносы? Поппи, это просто смешно.

– Я знаю, но ведь мне нужно не так много. Чтобы хватило на «Пратт» и еще пару запасных вариантов. Примерно сто пятьдесят должно…

– Сто пятьдесят долларов? – Она тихо фыркает. – Иисусе, Поппи. Я ведь только что сказала тебе, что работаю по двенадцать часов. Мы едва наскребли, чтобы оплатить аренду, а ты сейчас предлагаешь мне где-то достать еще сотню баксов. Я не совсем понимаю, зачем тебе такие деньги, если ты уверена, что поступишь на следующий год в этот престижный художественный колледж.

Грудь сдавливает, как тисками, чувство вины.

– Да, ты права. Прости, мам. – А потом, поскольку все еще нахожусь в отчаянии, я задаю вопрос, о котором, знаю, пожалею: – Ты сказала, что Рик где-то подрабатывает. Не знаю, может, он одолжит мне…

– Я не собираюсь просить Рика, чтобы он заплатил за вступительные взносы моей дочери, – фыркает она, как будто это самая нелепая мысль, которую она когда-либо слышала. – Милая, прости, но тебе придется придумать что-нибудь другое.

А все потому, что Рик для меня – отчим только тогда, когда маме нужно продемонстрировать, что он имеет надо мной власть. А не тогда, когда он мне действительно нужен.

Но я слишком устала, чтобы прямо сейчас открывать этот ящик Пандоры.

– Ага, ладно. Я понимаю. Уверена, что-нибудь придумаю. Просто подумала, дай спрошу. В любом случае… Мне надо делать уроки, так что увидимся позже. На каникулах.

Мы прощаемся, и я тяжело выдыхаю и откидываюсь на плед.

Я вовсе не стремлюсь приезжать на каникулы.

Разговоры с мамой утомляют даже по телефону, а когда мы вместе торчим в трейлере, от них никуда не сбежать. Это как идти по минному полю, зная, что один неверный шаг может привести к неделям жалости к себе и ненависти к Рику.

И пока я размышляю, как пережить эти каникулы дома, краем глаза замечаю какое-то движение.

Кто-то просунул мне под дверь клочок бумаги.

Маленькую комнату общежития я пересекаю в пару шагов, ожидая, что это будет уведомление от старосты женского общежития о том, что я слишком громко точила карандаши или нечто в том же духе, но нахожу вовсе не то.

Определенно не то.

Я в недоумении верчу в руках приглашение, напечатанное на кремовой бумаге. Перечитываю раз-другой, чтобы убедиться, что мне не привиделось, но слова те же, выведены густыми чернилами каллиграфическим почерком:

Приглашение на Осеннюю вечеринку

Организатор – Адриан Эллис

Пятница, 3 октября

Подробности позже.

Наверное, это какая-то ошибка.

Или пранк.

За четыре года учебы в Лайонсвуде меня ни разу не пригласили ни на одну студенческую вечеринку – и уж точно ни на одну из вечеринок Адриана, потому что его мероприятия по эксклюзивности могли бы сравниться с ужином в Белом доме.

И по легендарности.

До конца года только и разговоров будет о том, кто третьего октября надрался до потери пульса, кто голышом пронесся по кампусу или кто с кем перепихнулся.

Я почти уверена, что вечеринку планировали провести еще неделю назад, но в связи со смертью Микки Адриан перенес дату.

Я так пристально смотрю на приглашение, словно оно прямо сейчас начнет делиться со мной своими секретами – или, по крайней мере, поведает, как оказалось под моей дверью.

В свете последних событий это приглашение может стать прямой дорогой к конфронтации. Возможно, это способ Адриана надавить на меня за то, что обратилась в полицию.

Или банальная ошибка. Может, новенькому поручили их разнести, а он забыл перепроверить номера комнат и перепутал мою с чьей-то еще.

Ни одно из этих объяснений не заставляет меня прыгать от радости.

В любой друг год я бы, конечно, обрадовалась. Я бы воспользовалась этой счастливой неразберихой, чтобы снять наконец плащ невидимки, который закрывал меня последние четыре года… но сейчас неподходящее время, чтобы попытать удачу с Адрианом Эллисом.

Абсолютно точно нет.

Я отбрасываю приглашение на стол, и в этот момент меня озаряет.

Да, пусть я не собираюсь использовать приглашение, чтобы попасть на эту вечеринку, но это не значит, что оно мне не пригодится.

* * *

Свой план я привожу в действие сразу после уроков.

Ничего удивительного, что переназначенная вечеринка Адриана становится главной новостью дня и счастливчики размахивают своими приглашениями, как золотыми билетами.

Неудачникам же остается только смириться с тем, что они не попали в шорт-лист Адриана. Большинство из них с кислыми минами молча переживают свое разочарование, но некоторые все же громко возмущаются.

Фредди Рук скорее относится ко второй категории.

Он сидит на истории передо мной в окружении пары товарищей из команды по лакроссу, поэтому, чтобы увидеть всю горечь его разочарования, мне достается место в первом ряду.

– Не может быть, чтобы Локку дали, а мне нет, – ворчит он, обращаясь к своим друзьям. – Мы с Адрианом дружим.

– Ну, Локк когда-то был членом команды по плаванию, – говорит Коннор Гиббс, прикладывая пакет со льдом к затылку. – А ты же в курсе, что Адриан всегда заботится о своей команде.

Коннор в этом году на поле получил уже не меньше двух сотрясений мозга, но, если он собирается на вечеринку Адриана, еще одна поездка в больницу явно его не остановит.

– Типа я единственный из команды игроков в лакросс, кто не получил приглашения, – ворчит Фредди. – Что за херня?

Звенит звонок, я немного медлю, а потом иду за Фредди к его шкафчику в холле. Шкафчики расположены в одной из самых уединенных частей школы. Высокие арочные окна с коваными решетками выходят во двор, и, несмотря на то что каждый мой шаг эхом отдается от отполированных временем каменных плит пола, похоже, Фредди не слышит моего приближения.

– Фредди?

Он не реагирует, поэтому мне приходится протянуть руку и коснуться его широкого плеча в бомбере с символикой команды. Фредди не слишком высокий, но коренастый и, насколько я знаю, единственный, кто носит бомбер даже в те дни, когда нет игр.

Он закрывает дверь шкафчика и с недоумением смотрит на меня сверху вниз, хмуря густые брови.

Полагаю, выражение его лица могло бы меня напугать, но взгляд Фредди и близко не сравнится с пробирающей до костей тяжестью пустого взгляда Адриана.

Плюс ко всему Фредди потрясающий.

Его бритая голова и глаза цвета океана, контрастирующие со смуглой кожей, сделали его популярным среди женской части кампуса – и теперь, когда он рядом со мной на расстоянии вытянутой руки, я понимаю почему.

– Я знаю, что ты не получил приглашение на вечеринку Адриана Эллиса, – на одном дыхании выпаливаю я. Не самый мой плавный подкат, ну какой есть.

– И почему тебе есть до этого дело? – Он скрещивает на груди руки, видно, как под бомбером напрягаются бицепсы размером со ствол дерева.

Я тереблю лямки своего рюкзака.

– Потому что я могу тебе с этим помочь. У меня есть приглашение. Если захочешь, оно будет твоим.

Его выражение лица мгновенно теряет враждебность, а глаза округляются.

– Стой. Ты получила приглашение на вечеринку Адриана? – Я уже в курсе, что это «ты» относится не к Поппи Дэвис. Это «ты» – обращение к безымянной невидимке.

– Получила.

И прямо сейчас оно у меня в рюкзаке, между учебником по химии и кое-какими книгами по внеклассному чтению.

Фредди еще раз быстро окидывает меня взглядом.

– Ты новенькая, что ли?

Приходится постараться, чтобы не закатить глаза.

– Нет, я не новенькая. Я тоже учусь в выпускном классе. Мы вместе на историю ходим… вообще-то, уже четвертый год.

Он моргает, глядя на меня.

– Ого.

– Так что… насчет приглашения. Тебе интересно? – Чтобы доказать, что не вру, открываю рюкзак и выуживаю карточку.

Показывая ее еще кому-то, я чувствую, как обретаю уверенность. Если Фредди тоже видит эти письмена, выведенные каллиграфическим почерком, по крайней мере, я могу убедиться, что мне не померещилось и это не пустая карточка, а приглашение на вечеринку.

У него отвисает челюсть.

– Вот черт. Оно и правда у тебя есть. Мне определенно интересно.

– Отлично. Сколько ты готов за него заплатить?

Фредди матерится себе под нос и вздыхает.

– Видишь ли… дело в том, что… – Он потирает затылок. – Мне нечем тебе заплатить. Ну, в смысле, не деньгами. В прошлом месяце я превысил лимит по кредитной карте, так что отец заблокировал мне счет, чтобы я усвоил урок.

Я пожимаю плечами и убираю карточку обратно в рюкзак.

– Ясно. Поищу кого-нибудь дру…

– Нет. – Он смыкает огромную лапищу вокруг моего запястья, в его глазах плещется отчаяние. – Мне нужно это приглашение. Я могу с тобой поменяться.

– На что поменяться?

Он кивает на мой рюкзак: обтрепанный по краям, со сшитыми вместе лямками.

– Похоже, тебе нужен новый рюкзак. Моя мать – исполнительный директор в «Бёрберри». Один звонок, – и я смогу поменять этот на новый.

Я обдумываю его предложение.

По правде говоря, я планировала обменять приглашение на деньги, которые могла бы положить к себе в копилку. Чтобы оплатить взносы в колледж. Дизайнерский рюкзак – это непрактично, я знаю…

Но мысль о том, чтобы пройтись по этим коридорам с чем-то, что не лежало в отделе распродажи…

– Вот что я тебе скажу. Давай рюкзак и двести баксов, и приглашение твое.

Он качает головой.

– Я же только что тебе сказал. У меня нет денег. Я банкрот, пока мой отец не передумает.

К счастью, если я что и поняла в этом месте, так это то, что у детей Лайонсвуда другое понятие о банкротстве, чем у всего остального мира.

Для них банкротство – это две тысячи долларов, которые им выдаются ежемесячно. Кредитная карта с определенным лимитом. И подождать пять лет, чтобы самостоятельно распоряжаться трастовым фондом.

Вот почему я безо всяких угрызений совести приподнимаю одну бровь и говорю:

– Что ж, если ты настолько банкрот, я, пожалуй, пойду поищу еще…

– Ладно. Ладно, хорошо, я согласен. Я возьму его. Заколебала ты меня. – Фредди сдается и, привалившись спиной к шкафчику, лезет за бумажником.

* * *

Фредди сдержал свое слово, и еще до конца дня я стала гордой владелицей потрясающего рюкзака «Бёрберри» и двух сотен долларов.

Это, без сомнения, самая прекрасная вещь, которая когда-либо у меня была.

Не могу удержаться от того, чтобы снова и снова гладить пальцами клетчатую холщовую ткань. Этот рюкзак продается за две тысячи долларов, что, по большому счету, ничего не значит для детишек, которые такую сумму могут спустить на один пятничный ужин.

Но для меня это значит многое.

За четыре года этот рюкзак – первая вещь, которая позволила мне сравняться с одноклассниками. Первая вещь за четыре года, которую я смогу носить с гордостью.

Пока любуюсь рюкзаком, висящим на стуле, из коридора доносится какой-то приглушенный шорох, который заставляет меня насторожиться.

Бросаю взгляд на дверь, и сердце ухает в пятки, когда вижу, что просунули за порог.

В считаные секунды пересекаю тесную комнату и рывком распахиваю дверь, но в коридоре пусто. Посыльный исчез.

Когда поворачиваюсь и смотрю себе под ноги, у меня отвисает челюсть при виде точно такой же кремовой карточки приглашения, которая лежит на пороге моей комнаты.

Что за черт?

Конечно, когда я поднимаю его, обнаруживаю все тот же каллиграфический почерк, сообщающий подробности осеннего бала Адриана.

Но затем переворачиваю приглашение, и кровь отливает от лица.

Поппи, я с нетерпением жду встречи с тобой.

Адриан.